Кролики

Тоху нашли за корпусом.

Он сидел на корточках у ржавого умывальника, сжимая в руке мокрую травинку, и смотрел на воду, которая тонкой струйкой сочилась из крана. Не пил. Не умывался. Просто смотрел, как капли падают в лужу, и вздрагивал при каждом ударе. Словно слышал в этом ритме что-то своё.

Вова подошёл первым. Алиса следом. Даша осталась у крыльца, не переступая невидимую черту, будто знала, что сейчас начнётся разговор, в который ей лучше не вмешиваться.

— Тоха. — Вова остановился в шаге, не присаживаясь. — Ты чего сбежал?

— Не сбежал. — Голос глухой, безжизненный. — Вышел подышать.

— От чего? От нас?

Тоха поднял голову. Глаза красные, не от слёз, от бессонницы. Или от того, что он пялился на воду слишком долго, не моргая.

— Вы фонарик нюхали? — Вдруг спросил он.

Алиса нахмурилась.

— С чего бы?

— Потому что он пахнет. — Тоха вдруг уронил травинку, встал, повернулся к ним лицом. Весь какой-то сжатый, напряжённый, как пружина. — Я ходил ночью в сортир. Помню. А когда вышел там была не наш лагерь. Там была «Радуга». Я шёл по тропе. Светил фонариком. И он... он стоял на дороге. Кролик. Белый, с ушами, в форме. И глаза — дырки, блядь, чёрные дырки. Я смотрел в них, и... — Он запнулся, провёл ладонью по груди, там, где сердце. — И он вошёл в меня рукой. Сквозь рёбра. Я чувствовал его пальцы внутри. Холодные. Длинные. А потом я проснулся на своей кровати. Но фонарик был на полу в сортире. Я его не вынимал из кармана. Я его там не терял. Но он был там. Понимаете? — Тоха переводил взгляд с Вовы на Алису, ища поддержки, но находил только растерянность. — Он был там. Значит, я не спал. Значит, это случилось. Со мной.

Алиса молчала. Не насмехалась, не иронизировала. Смотрела на Тоху так, будто видела его впервые и не узнавала.

— Ты уверен? — Спросила она тихо.

— У меня на груди синяки. — Тоха вдруг дёрнул футболку вверх, оголив бледную впалую грудь. — Посмотрите.

Вова шагнул ближе. На левой стороне, чуть выше соска, виднелись пять тёмных пятен. Не круглых, не от ушиба. Вытянутых, узких, расположенных дугой.

Как следы от пальцев.

— Пять. — Сказал Вова. Голос сел, пришлось прокашляться. — Их пять, Тоха. Как пальцев.

— А я говорил. — Прошептал Тоха, отпуская футболку. — Он был там. По-настоящему.

Тишина. Даже птицы замолчали, будто подслушивали. Алиса сделала шаг назад, обхватила себя руками за плечи.

— Мне нужно подумать. — Сказала она. Не стала дожидаться ответа, развернулась и пошла прочь быстрым шагом, почти бегом.

Вова остался с Тохой.

— А теперь ты мне скажешь честно. — Медленно произнёс он, наклоняясь ближе. — Ты правда это видел? Или ты накурился какой-то фигни? Или Квазимодо в компот тебе чего подсыпал? Потому что если нет... — Он замолчал, подбирая слова, но так и не подобрал.

— Если нет – что тогда? — Тоха поднял на него глаза. В них не было страха. Была усталость. Такая глубокая, будто ему не четырнадцать, а все сорок.

Вова не ответил. Выпрямился, засунул руки в карманы шорт и посмотрел на сосны.

— Тогда. — Сказал он наконец. — Тогда придётся разбираться. И не нам одним.

Час спустя на площадке за столовой играли в футбол.

Играли кто во что горазд: ворота из двух рюкзаков, мяч драный, с торчащей камерой. Вова собрал команду из четвертого отряда — себя, Тоху, тот согласился, но двигался как заведённый робот, двух молчаливых пацанов, которых все звали «первый» и «второй», и, по настоянию Алисы, её саму. Против них вышли ребята из второго отряда во главе со Шкафом, здоровенным парнем с квадратной челюстью и кулаками, похожими на куски мяса.

— Исак, ты уверен, что она нам не помешает? — Кивнул Шкаф на Алису, которая уже расчехляла старые кеды. — У нас тут почти взрослый футбол.

— Я тебе покажу «почти взрослый». — Оскалилась Алиса. — После матча будешь свою маму звать.

Шкаф заржал, но не обидно, так, для проформы. Вова заметил, как он скользнул взглядом по Алисиным ногам и быстро отвернулся.

Игра началась бодро. Первый тайм, сплошная толкотня, мяч туда-сюда, крики: «пасуй!», «бей!», «куда смотришь?». Вова разогнался, обвёл одного, второго, но на третьем споткнулся и растянулся на траве, содрав локти. Алиса свистнула с фланга:

— Вставай, Исак! Не ной!

— Я не ною! — Рявкнул он, поднимаясь.

Второй тайм пошёл веселее. Алиса поймала мяч на левом фланге, обвела Шкафа, легко, как танцуя, и вкатила прямо в угол рюкзачных ворот. Шкаф выматерился восхищённо.

— Ты где так научилась? — Спросил он, тяжело дыша.

— Во дворе с пацанами. — Алиса пожала плечами. — Там не покажешь слабину – сожрут.

Игроки из второго отряда переглянулись. Алиса Шохина на футбольном поле оказалась не тем, кем казалась на первый взгляд. Она бегала жёстко, на грани фола, и при этом улыбалась, широко, по-детски, счастливо.

Вова поймал себя на том, что любуется ею. Не как девчонкой, а как игроком. Как тем, кто не сдаётся.

— Глаза разбежались, Исак? — Крикнула она, забивая третий гол. — Смотри в оба!

К концу матча счёт был 5:2 в пользу четвёртого отряда. Шкаф пожал Вове руку, признал поражение, а Алису хлопнул по плечу так, что та чуть не улетела в кусты.

— Ты зверь, Шоха. — Сказал он с уважением. — Мы в следующем матче реванш возьмём.

— Возьмёте, как же. — Фыркнула Алиса, но глаза её смеялись.

После матча Алиса прихрамывала.

Поскользнулась на траве, когда перехватывала пас от Тохи, и приземлилась на колени. Левая штанина порвалась, из-под неё сочилась кровь, ссадина была неглубокой, но обширной, в траве и песке.

— Иди к медсестре. — Посоветовал Вова, собирая мяч.

— К тёте Зине? Она меня перекрестит и даст аспирин. У неё из лекарств только валидол и вера в бога. — Алиса поморщилась, приподняла штанину. — Мне зелёнкой бы помазать, и всё.

— У Квазимодо в подсобке есть. Я видел. — Сказал Тоха равнодушно.

Алиса подняла бровь.

— Ты заходил?

— Он меня в первый день туда водил, мыло брать. Аптечка на полке, возле стола.

— Ладно. — Алиса вздохнула. — Сама схожу. А то вы, мужики, зелёнку вместо кетчупа на бутерброд намажете.

Она зашагала к длинному деревянному зданию, где жил персонал. Подсобка Квазимодо находилась в торце, отдельная дверь с табличкой «Вожатый 4 отряда: Андрей Сергеевич Грушин». Ручка не заперта, ключей он, кажется, вообще не признавал.

Внутри пахло махоркой, старыми журналами и чем-то кисло-сладким, возможно, прокисшим компотом в кружке на столе. Окно одно, маленькое, затянутое марлей, света давало мало, но глаза привыкли быстро.

Аптечка нашлась там, где сказал Тоха: на полке, в железной коробке с крестом. Алиса открыла, порылась: бинт, пластырь, пузырёк с йодом, почти пустой, вата и заветренный тюбик зелёнки. Вытащила его, уже собралась уходить, но взгляд зацепился за стену над столом.

Фотография.

Старая, выцветшая, с неровными краями, явно не из магазина. Прямоугольник бумаги, пришпиленный кнопками к дощатой стене. Алиса приблизилась, щурясь в полумраке.

На фото молодой мужчина в пионерской форме. Галстук на шее, значок на груди, выправка. Лицо гладкое, без морщин, и, самое странное, без рябин. И без горба. Спина прямая, плечи расправлены. Но черты... Алиса подалась вперёд, почти коснувшись носом.

Квазимодо.

Точно он. Та же посадка головы, тот же прищур. Только молодой, здоровый, без шрамов и усталости. Он стоял в третьем ряду, окружённый другими детьми, и улыбался. Не криво, не снисходительно, а по-настоящему.

Рядом с ним, девочка с косичками и мальчик. Тот, что стоял слева, был мелким, щуплым, с забавно оттопыренными ушами. Надпись на обороте, которую Алиса разглядела, перевернув фото уголком, кнопки держали крепко, но бумага поддалась, гласила:

«3 отряд, „Радуга“, 1985. Лето. Навсегда».

Сердце ухнуло куда-то вниз.

Алиса перевернула фотографию обратно. Пальцы дрожали. Она полезла дальше, под фотографией, за стопкой журналов «За рулём», лежала вырезка из газеты. Жёлтая, ломкая, с обгоревшим краем.

«В пионерлагере „Радуга“ пропал ребёнок. Поиски не дали результатов».

Имя пропавшего: Паша.

Тот самый.

Алиса стояла, не дыша, сжимая в руках зелёнку, вырезку и фотографию. И не заметила, как за спиной скрипнула дверь.

— Шохина.

Она обернулась.

Квазимодо стоял на пороге, заслоняя собой дневной свет. Папироса дымилась в зубах. Он не выглядел злым. Просто уставшим. Очень. Настолько, что даже не удивился.

— Я... зелёнку искала. — Сказала Алиса. Голос её прозвучал глупо, по-детски, и она тут же разозлилась на себя за это.

— Нашла? — Квазимодо кивнул на её руку.

— Да. И ещё... — Она подняла вырезку. — Что это?

Он вздохнул. Глубоко, так, будто воздух внезапно стал тяжёлым, как вода. Прошёл в комнату, сел на табурет, не спрашивая разрешения. Жестом указал на стул напротив, единственный, шаткий, с отломанной спинкой.

— Садись, Шохина. Побеседуем.

Алиса села. Зелёнку положила на стол, вырезку рядом.

— Вы там были? — Спросила она. — В той «Радуге»?

— Был. — Он не курил, просто держал папиросу в пальцах, давая ей тлеть. — 1985 год. Мне тридцать один год тогда был. Уже подрабатывал вожатым. Не в «Лучике», в других местах. А в «Радугу» попал случайно, замена нужна была на смену.

— А Паша? — Алиса кивнула на вырезку. — Он правда пропал?

Квазимодо помолчал. Долго. Так, что стало слышно, как за стеной скребётся мышь.

— Паша жив. — Сказал он наконец. — Если можно так назвать.

— Как это?

— Он... сошёл с ума. После того что случилось. — Квазимодо поднял на неё глаза. Красные, усталые, но не злые. — Не было никакого повара Михи. Я это выдумал для страшилки. Чтобы вы, оболтусы, не совались туда, куда не надо. Но не выдумал я другое.

Он встал, подошёл к стене, коснулся пальцами фотографии. Провёл по лицам детей, остановился на мальчике с оттопыренными ушами.

— Пашка. Мелкий, тихий, незаметный. С ним в одной комнате жили трое старших. Им скучно было. Каникулы, жара, делать нечего. Нашли они в какой-то книжонке, не помню уже, где, может, у местных, может, в библиотеке лагерной, инструкцию. Как воскрешать мёртвых. Решили попробовать. По приколу, конечно.

— Воскрешать? — Алиса подалась вперёд. — Зачем?

— А хер его знает. Молодые, дураки. Скучно было. Нашли в лесу кролика, белого, дохлого уже, наполовину разложившегося. Сделали всё, как в инструкции: начертили круг, прочитали слова, закопали зверька у столовой. Эффекта, сами понимаете, никакого. Поржали и забыли.

Квазимодо затушил папиросу о подоконник, достал новую, но не зажёг, помял в пальцах.

— А через три дня Пашка ночью в туалет пошёл. Сортир у них на улице был, через площадку. И не вернулся. Нашли его утром, лежал за столовой в судорогах. Глаза открыты, но не моргает. Рот открыт, но не дышит. Живой.

— Что с ним сделали?

— В психушку отправили. Диагноз – кататония. Не ест, не пьёт, не говорит. Лежит и смотрит в потолок. Иногда улыбается. И всё. — Квазимодо щёлкнул зажигалкой, затянулся. Дым пошёл в потолок, собираясь облачком. — Врачи сказали сильный испуг. Может, вышел, увидел что-то в темноте, и крыша поехала.

— А вы? — Тихо спросила Алиса. — Вы что думаете?

Квазимодо посмотрел на неё.

— Я думаю, Шохина, что некоторые инструкции не надо пробовать даже по приколу. Я думаю, что та книжка была не детской сказкой. И что тот кролик... — Он замолчал, сплюнул в сторону, будто выплёвывая горький привкус. — Я думаю, Пашка не просто так в ту ночь вышел и пропал.

Алиса сидела не шевелясь. Зелёнка так и лежала нераспечатанной, ссадины на коленях забылись, перестали болеть.

— Тоха ночью ходил в туалет. — Сказала она тихо. — И видел Кролика. У него синяки на груди, как от пальцев.

Квазимодо медленно повернул к ней голову.

— Что?

— Сегодня ночью. Он проснулся. Фонарик пропал, нашёлся на полу сортира. И он говорит... кролик стоял на тропе. И вошёл в него рукой.

— Зимин? — Квазимодо подался вперёд, впервые за разговор его лицо изменилось, стало не усталым, а жёстким, собранным. — Тоха?

— Да.

— Живой?

— Живой. Но напуганный. И синяки. Я видела.

Квазимодо выругался длинно, витиевато, беззвучно, одними губами. Встал, прошёлся по комнате, задел стопку газет, они рассыпались по полу.

— Значит, он его отметил. — Сказал он, ни к кому не обращаясь. — Выбрал.

— Кого? — Не поняла Алиса.

— Жертву.

Квазимодо остановился, взял со стола вырезку, посмотрел на неё и разорвал пополам. Потом ещё раз. И ещё. Клочки бумаги полетели в мусорное ведро.

— Слушай меня внимательно, Шохина. — Его голос стал глубже, жёстче. — Никто. Слышишь? Никто из вас больше не ходит в ту сторону леса. Ни днём, ни ночью. И вы мне приводите Зимина. Живого. Завтра же утром. Я его отправлю домой, скажу, что температура, инфекция. Пусть убирается из этого лагеря, пока...

— Что – пока?

— Пока не поздно. — Квазимодо посмотрел на дверь, за которой толпились, смеялись, жили другие дети. — Я не знаю, что именно вернулось в того кролика. Но оно выбирает по одному. И если оно уже выбрало Зимина...

Он не договорил.

Алиса поднялась, взяла зелёнку.

— Спасибо, что рассказали. — Сказала она. Не насмешливо. Искренне.

— Иди, Шохина. И никому ни слова. Особенно Исаку. Он полезет разбираться, а это кончится плохо.

— А вы?

— А я. — Квазимодо опустился на табурет, налил из графина мутной воды, выпил одним глотком. — Я сделаю то, что должен был сделать пятнадцать лет назад. Сожгу ту столовую к херам собачьим. Вместе с книжкой, с мясорубкой, с кроликом и со всей этой дрянью. А если не получится...

Он махнул рукой, прогоняя. Алиса поняла — разговор окончен.

На улице солнце уже клонилось к закату, сосны отбрасывали длинные тени. Алиса стояла у крыльца, сжимая в руке тюбик зелёнки, и смотрела на окно подсобки, за которым горел жёлтый свет.