Кролики

Они шли по коридору, который изгибался теперь плавно, как русло пересохшей реки. Серый свет не менялся, тиканье не приближалось, но и не отставало. Вова шагал первым, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Алиса, за ним, почти вплотную. Бая плёлся третьим, то и дело оглядываясь через плечо. Даша замыкала шествие, бесшумно ступая босыми ногами по холодному бетону, и взгляд её был устремлён куда-то вперёд, сквозь спины.

— Пони. — Позвала Алиса, не оборачиваясь.

— М? — Голос Даши звучал приглушённо, будто из другой комнаты.

— Ты как поняла-то? Ну, что мы в мире Кролика?

Вопрос повис в воздухе. Вова чуть сбавил шаг, прислушиваясь. Бая перестал оглядываться.

Даша помолчала несколько секунд. Когда заговорила, слова падали медленно, как капли в затхлую воду.

— Не сразу. Сначала я просто… поняла, что «Лучик» кончился. Когда вышла в коридор той ночью, а там были не газеты 1998 года, а стены из серого кирпича. Я подумала – сон. Но сны не бывают такими… липкими. Такими последовательными.

— А дальше? — Спросил Вова, не оборачиваясь.

— Дальше я искала вас. Заглядывала в двери. Видела кружки. Детские рисунки. Плакаты. Всё как в настоящем лагере, только… слишком. Слишком много коридоров. Слишком много комнат. Словно кто-то не понимал, где остановиться, и плодил пространство, как ребёнок, который рисует один и тот же домик сто раз, но каждый раз чуть-чуть неправильно.

Она переступила через трещину в бетонном полу, даже не взглянув вниз.

— А потом я нашла библиотеку.

— Ту, где мы тебя нашли? — Уточнил Бая.

— Да. — Голос Даши стал тише, почти шёпотом. — Я открыла дверь, и сразу поняла: это не может быть частью настоящего лагеря. Таких библиотек не бывает в пионерлагерях. Там максимум стеллаж с подшивками «Пионерской правды» и парой зачитанных детективов. А здесь… — Она запнулась. — Здесь было пространство. Настоящее. Высокие потолки, старинные лампы, тысячи книг. И запах. Запах времени. Не пыли, а именно времени. Сладковатый, густой, как патока.

— И ты сразу догадалась? — Алиса наконец обернулась, поравнялась с Дашей, заглянула ей в лицо. — Что это его мир?

— Нет. — Даша покачала головой. Тёмные волосы скользнули по плечам. — Я села за стол и начала читать. Дневники. Тетради. Всё, что касалось того лета 1985-го. И чем больше я читала, тем яснее понимала: этот мир – копия. Слепок. Он сделан тем, кто не был ребёнком, но очень хотел им стать. Кто подглядывал за детьми из темноты, запоминал их песни, их поделки, их ссоры и дружбу. А потом… построил своё.

— Построил? — Переспросил Вова. — Как дом?

— Как декорацию. — Даша поправила крестик на шее. — Для спектакля. Где он – главный актёр. И режиссёр. И зритель.

Алиса передёрнула плечами, словно по спине пробежал паук.

— А про Тоху? Про то, что он… жертва? Ты тоже в библиотеке додумалась?

Даша опустила глаза. На секунду, не больше. Потом снова подняла – спокойные, тёмные, бездонные.

— Не додумалась. Поняла. Когда нашла дневник того мальчика, который читал заклинание. Он писал про Пашу. Того, кому было всё равно, заметят его или нет.

Она помолчала. Тиканье за стеной стало вдруг отчётливее, словно Кролик приблизился, чтобы лучше слышать.

— Тоха такой же. — Продолжила Даша. — Он не просто боится. Он привык, что на него не смотрят. Дома. В школе. Даже в компании он всегда на втором плане. Кролик это чувствует. Он выбирает тех, кто не будет сильно кричать. Тех, кто исчезнет тихо, и остальные заметят пропажу только тогда, когда станет слишком поздно.

Алиса резко остановилась. Вова и Бая тоже замерли.

— С чего ты взяла, что он не закричит? — Алиса говорила почти шёпотом, но в шёпоте этом кипела злость. — Тоха – наш. Он закричит. Он уже кричал. Он рассказал нам про синяки. Про пальцы. Он не молчал.

Даша посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула, чуть заметно.

— Ты права. Он закричал. В этот раз. — Она перевела взгляд на Вову. — Потому что вы рядом. Потому что вы услышали. А раньше некому было.

Вова молчал. Его лицо оставалось каменным, только шрам на предплечье вдруг зачесался, старый нервный тик, от которого он никак не мог избавиться. Он не почесал. Сжал руку в кулак, дождался, пока пройдёт.

— Значит. — Сказал он медленно. — Если мы будем рядом, он не исчезнет.

— Может быть. — Даша не стала врать, что уверена. — Но мы всё равно должны его найти. Быстрее. Пока Кролик не убедил его, что исчезнуть – это единственный способ перестать бояться.

— Он не исчезнет. — Сказал Бая. Голос его дрожал, но слова были твёрдыми. — Тоха – козёл, конечно. И фонарик свой нюхает. И бегает как утка. Но он наш козёл. Я ему сам в морду дам, когда найдём. За то, что напугал.

Алиса усмехнулась. Криво, по-своему, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Вот это правильный настрой, Бабаев. Запиши это в свой диктофон. Для истории.

— Его нет… — Сказал Бая.

— А…точно…прости.

Бая устало вздохнул, пошарив по пустым карманам шорт.

— Пошли. — Сказал Вова. — Столовая в конце. Я чувствую запах.

Они двинулись дальше. Коридор стал шире, потолок выше. Стены из серого кирпича сменились побеленной штукатуркой, местами облупившейся, но уже не такой чужой. Пахло теперь не пылью и гнилью, а едой. Старой, застывшей, засохшей, но едой. Жареным луком, тушёной капустой, хлебом.

Запах столовой.

Впереди показались двустворчатые двери с круглыми окошками на уровне глаз. За ними горел свет. Жёлтый, электрический, живой. Не серый, не призрачный, а настоящий, такой, какой бывает в школьных столовых, когда готовят завтрак.

— Там кто-то есть. — Прошептал Бая.

— Там Тоха. — Ответила Алиса.

Вова подошёл к дверям первым. Положил ладонь на холодную ручку. Обернулся.

— Пони. Ты со мной?

Даша шагнула вперёд, встала рядом.

— Я с тобой.

— Шоха?

— А то.

— Бабаев?

Бая сглотнул, кивнул, и взялся за вторую ручку.

— Идём. — Сказал Вова.

Они толкнули двери одновременно.

Мир перевернулся.

Не столовая. Не подвал. Не запах жареного лука или мясорубки.

Ветер. Настоящий, живой, тёплый ветер ударил в лицо, пахнущий соснами, пыльцой и далёкой грозой. Он был таким нормальным, таким земным, что Алиса на секунду зажмурилась от неожиданности.

А когда открыла глаза…

Она стояла посреди лагеря «Радуга».

Того самого. Который видели днём.

Ночь.

Небо над головой было чёрным, без единой звезды, без луны, без просвета. Как будто кто-то накрыл весь мир крышкой. Только серый, размытый свет откуда-то сбоку, из-за корпусов, словно там горел одинокий фонарь, которого быть не могло.

Двор зарос травой по пояс. Лопухи, крапива, какие-то колючие кусты, которые цеплялись за голые щиколотки. Флагшток без флага. Корпуса, чёрные силуэты на фоне чуть более чёрного неба. И тишина.

Не та тишина, что была в коридоре, плотная, ватная, давящая. Другая. Настоящая лесная тишина, в которой всегда чего-то не хватает. Птиц. Сверчков. Шороха листьев. Ветра.

— Исак? — Алиса обернулась.

Она обернулась резко, почти вывернув шею. Там, где секунду назад стояли Вова, Даша и Бая, прижимаясь друг к другу плечами, была только открытая дверь. Двустворчатая, высокая, с круглыми окошками. Она стояла прямо посреди двора, без стен, без здания, просто дверь на деревянном коробе, открытая в никуда. За ней был не коридор, не серый свет, не библиотека. За ней была тьма. Густая, непроглядная, как колодец.

— Вова! — Громче. Почти крик.

Никого.

— Бабаев! Исак! Даша!

Тишина.

Ветер дёрнул её волосы, бросил в лицо горсть сосновых иголок. Алиса не пошевелилась. Стояла босиком на холодной траве, в растянутой футболке «Nirvana» и смешных штанах с единорогами, и смотрела на пустую дверь.

— Это не смешно. — Голос сел, стал чужим, тонким. — Вы где? Я не играю. Выйдите.

Дверь молчала.

Алиса сделала шаг к ней. Второй. Протянула руку и не коснулась. Потому что дверь была не там, где казалась. Она была дальше. Или ближе. Или её вообще не было.

— Вы не могли просто взять и… — Она не договорила. Горло перехватило спазмом.

Алиса Шохина не плакала. Она не плакала ни когда отец ушёл, ни когда мать привела в дом чужого дядьку, ни когда в школе пацаны обозвали рыжей и толкнули в грязь. Она не плакала. И сейчас не будет.

Она просто очень сильно зажмурилась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и выдохнула сквозь зубы.

— Ёбаный в рот.

Потом открыла глаза.

Ничего не изменилось.

Лагерь «Радуга». Ночь. Трава. Дверь, которая ведёт в никуда.

И она одна.

Алиса медленно повернулась вокруг себя. Корпуса стояли полукругом, как тогда, днём. Тот, длинный, одноэтажный, с выбитыми стёклами. Тот, поменьше, с хлопающей дверью, дверь сейчас не хлопала, ветер стих, только воздух дрожал, горячий и липкий, как перед грозой. И третий, самый дальний, двухэтажный, с обвалившейся лестницей и балконами, которые чернели провалами.

Всё как в прошлый раз.

Но в прошлый раз было солнце, и они были впятером.

— Я не одна. — Сказала Алиса вслух. Громко. В пустоту. — Я просто… они где-то здесь. Разбежались. Или дверь их выкинула в другое место. Или…

Она замолчала. Потому что не знала, что ещё можно сказать.

Трава шевелилась у ног. Нет, не от ветра. Алиса опустила взгляд. Трава шевелилась сама по себе, не колыхалась, не гнулась, а именно шевелилась, как живая, как змеи, которые переползают с места на место. Или как пальцы, которые ищут.

Она сделала шаг назад. И наступила на что-то мягкое.

Алиса подпрыгнула, развернулась, сердце ухнуло в пятки. На земле, в траве, лежал пионерский галстук. Красный, с металлическим значком. Такой же, как они видели в прошлый раз у крыльца. Только этот был не новый. Он был старый. Выцветший, местами порванный, с пятнами, которые могли быть чем угодно, грязью, ржавчиной, а могли и не быть.

Рядом с галстуком кепка. «Радуга». Тоже старая, с прожжённой дырой на козырьке.

Алиса не стала их трогать.

Она подняла голову и закричала:

— Вова! Даша! Игорь!

Голос сорвался, эхо ударилось о корпуса, скакнуло по стенам и умерло в траве. Никто не ответил.

Тогда она побежала.

К первому корпусу, к тому, с выбитыми стёклами. Дверь была приоткрыта, как тогда, днём. Алиса толкнула плечом, влетела внутрь.

Темнота. Запах плесени и мышей. Ничего.

— Есть кто?!

Тишина.

Она выбежала обратно. Ко второму корпусу. Дверь хлопала, открывалась и закрывалась сама собой, хотя ветра не было. Алиса просунула голову внутрь.

Пусто.

Ни кроватей, ни матрасов, ни стульев. Только голые стены и битое стекло под ногами.

— Куда вы все делись?!

Голос дрожал. Она не плакала. Пыталась.

Алиса выбежала из корпуса, остановилась посреди двора, залитого серым призрачным светом, и закрыла лицо руками. Дышала часто, поверхностно, как загнанный зверь.

— Не паниковать. — Проговорила она в ладони. — Шоха, не смей. Ты сильная. Ты всегда была сильная. Паниковать – это для слабаков. Ты не слабачка. Ты…

Она опустила руки, заставив себя выдохнуть, и подняла голову. Взгляд упал на тропу, которая вела от ворот «Радуги» обратно к пилораме и дальше, к «Лучику», узкую, заросшую полоску между стволами сосен. И на этой тропе, в чёрной глубине леса, Алиса увидела свет, тусклое, жёлтое, дрожащее пятно, которое медленно приближалось, пробиваясь сквозь ветки и папоротник. Фонарик. Кто-то шёл с фонариком со стороны лагеря. Кто-то живой, настоящий, не из этого мира серой пыли и тикающих часов. Свет подрагивал в такт шагам, становясь всё ярче, и Алиса, не дыша, смотрела на него, боясь поверить, что это не очередная ловушка.