Кролики

Тоха проснулся так резко, будто его сбросили с крыши.

Глаза распахнулись в темноту, рот жадно хватал воздух, а сердце колотилось где-то в горле, нет, глубже, в груди, там, куда вонзились когти. Он судорожно провёл ладонью по рубашке. Сухо. Ни крови, ни дырок. Только холодный пот, от которого ткань прилипла к животу.

— Это сон... — Прошептал он одними губами. — Просто сон.

Он был на своей кровати. Сосны за марлей. Тишина. Правильная тишина, со сверчками и редким вздохом ветра.

Не та. Не мёртвая. Не «Радужная».

Тоха выдохнул, закрыл лицо руками и затрясся. Мелко, беззвучно, всем телом. Ему было тринадцать лет, он хотел домой, к маме, которая ругалась за двойки и жарила котлеты, и чтобы ничего этого не было: ни Кролика, ни мясорубки, ни пальцев, пробивающих грудную клетку.

— Ты чё, охуел?

Голос из темноты снизу. Вова. Не спит.

Тоха не ответил. Попытался сглотнуть, горло пересохло, как наждак.

— Тоха... — Вова приподнялся на локте, вглядываясь вверх. В темноте блеснули его глаза. — Ты чего дрожишь? Кошмар приснился?

— Я... — Голос Тохи сел, пришлось начинать заново. — Я не помню. Вова, там... можно свет?

— Свет спиздят. Квазимодо же сказал...

— Пожалуйста.

Что-то в этом «пожалуйста» было такое, отчего Вова замолчал, повозился и щёлкнул кнопкой. Лампочка под потолком моргнула, раскалилась, залила комнату жёлтым электрическим светом. Живым. Безопасным.

Бая на кровати у двери застонал, натянул одеяло на голову.

— Вы чё... спать дайте...

— Помолчи. — Бросил Вова, не оборачиваясь. Он смотрел на Тоху.

Тот сидел на верхней полке, поджав ноги, бледный, как простыня. Волосы слиплись от пота. Он вообще не двигался, только смотрел в пустоту перед собой и дышал слишком часто.

— Фонарик. — Вдруг сказал Тоха. — Где фонарик?

— Какой?

— «Дуэт». Я его... я с ним ходил.

— Куда?

Тоха не ответил. Спрыгнул с кровати, приземлился неуклюже, чуть не подвернув ногу, и бросился к тумбочке. Перерыл вещи. Рюкзак. Карманы шорт. Под подушкой. На полу.

— Нет. — Выдохнул он. — Нет, нет, нет...

— Да успокойся ты. — Вова встал, подошёл к нему. — Потерял, найдёшь. Утром.

— Я без него не могу.

— Можешь. Он у тебя не волшебный.

Тоха резко обернулся. Глаза широкие, зрачки расширены так, что радужки почти не видно.

— Ты не понимаешь.

— А ты объясни.

Они замерли друг напротив друга. Вова, руки скрещены на груди, спокойный, как удав. Тоха, трясущийся, но с каким-то новым, незнакомым огнём внутри.

— Вова. — Бая сел на кровати, наконец проснувшись окончательно. Волосы торчат в разные стороны, на щеке, след от подушки. — Чё за шум? Тоха, ты чего?

— Фонарик пропал.

— Так найди. — Бая зевнул, почесал веснушчатое плечо.

— Он в туалете. — Перебил Вова.

Тоха замер.

Бая тоже перестал чесаться.

— Что? — Переспросил Тоха.

— Я слышал, как ты выходил. Часа два назад, может, три. — Вова говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Коридор скрипит, ты ж знаешь. Я проснулся, когда дверь хлопнула. Подумал, по нужде пошёл. — Он чуть прищурился. — Ты, получается, ходил?

— Я... — Тоха сглотнул. — Я не помню.

— Как это, не помнишь?

— Я спал! — Голос сорвался на фальцет. — Мне приснилось... я был там... и он... — Тоха замолчал, закусил губу, и Вова вдруг увидел то, чего не видел раньше: под глазами Антона залегли синие тени.

— Кто — «он»? — Тихо спросил Вова.

Тоха посмотрел на него. Долго. Потом перевёл взгляд на окно, за которым чернели сосны, и прошептал:

— Кролик.

Бая поперхнулся воздухом. Вова не шелохнулся.

— Во сне?

— Я думал — во сне. — Тоха снова обшарил взглядом пол. — Но фонарика нет. Я его туда взял. Я его всегда беру. И если он в туалете... значит, я ходил по-настоящему. И я его там видел... — Голос сорвался. — По-настоящему.

В комнате повисла та самая тишина. Не лагерная. Лесная. Мёртвая.

— Ладно. — Вова хлопнул ладонью по колену, резко, громко. Бая вздрогнул. — Ждите здесь.

— Ты куда? — Спросил Тоха.

— В туалет. За фонариком. — Вова натянул шорты поверх трусов. — Если ты его там оставил, принесу. А если нет, значит, ты его потерял в коридоре, или он под кроватью. Утром найдём.

— Я с тобой. — Сказал Тоха.

— Нет.

— Вова...

— Я сказал — нет. — Он посмотрел на Тоху так, что тот замолчал. — Сиди здесь. И не пугайся, если меня долго не будет. — Вова усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Может, я тоже решу попугать вас с Баей, задержусь специально.

— Не смешно. — Буркнул Бая.

— А я и не смеюсь.

Вова вышел в коридор. Дверь за ним притворилась с мягким щелчком. Половицы скрипнули раз, другой, третий и затихли.

Тоха стоял посреди комнаты и смотрел на закрытую дверь.

— Сядь. — Сказал Бая. — Успокойся.

— А если он не вернётся?

— Вернётся. Он Исак. Он всех нас переживёт.

Бая хотел сказать это как шутку, но слова упали в тишину тяжёлым камнем.

Они ждали. Секунду. Десять. Минуту.

Тишина.

И вдруг — шаги. Громкие, уверенные.

Дверь распахнулась, и на пороге стоял Вова. В одной руке, жёлтый потёртый фонарик «Дуэт».

— Нашёл. — Сказал он. — На полу у сортира. Валялся.

Тоха выдохнул так, будто не дышал все эти минуты. Схватил фонарик, прижал к груди, включил. Тусклый жёлтый свет ударил в потолок, побежал по газетам 1998 года, по ржавым спинкам кроватей.

— Работает. — Прошептал Тоха. — Он работает.

— Конечно работает. — Вова захлопнул дверь, подошёл к своей кровати, рухнул на матрас. — Спорим, ты просто выронил его, когда пьяный шёл из сортира?

— Я не пьяный.

— Да мне похер. Спи давай.

Вова щёлкнул выключателем. Комната снова утонула в темноте.

Но Тоха не лёг. Он стоял у кровати, сжимая фонарик, и смотрел на него в темноте. На жёлтый корпус. На потёртости. На кнопку, которую он нажимал тысячу раз.

Осторожно, стараясь не шуметь, он поднёс фонарик к носу. Понюхал.

Пластик. Металл. Пыль.

И ещё.

Тоха замер.

Запах. Сладковатый, приторный. Тот самый, которым пахло от шерсти Кролика. И от пустоты, которая смотрела на него из темных глазниц.

Фонарик пах смертью.

Тоха молча залез на верхнюю полку, лёг на спину, положил «Дуэт» на грудь, как распятие. Глаза закрывать не стал. Смотрел в потолок, которого не видел, и слушал, как стучит его сердце.