Кролики

Отбой в «Лучике» случился ровно в двадцать три ноль-ноль. Квазимодо, уставший после дня, полного криков и беготни, просто заглянул в третью комнату, мрачно пересчитал головы и сказал:

— Спать. Чтобы я вас не слышал. Даже дыхания.

Он щелкнул выключателем, и комната утонула в густой, южной темноте. Луна в этот раз не пробивалась через марлю — небо затянуло тяжелыми тучами, будто кто-то накрыл лагерь одеялом. В третьей комнате стало тихо. Сначала. Потом привычно заскрипели пружины, кто-то вздохнул во сне, Бая что-то бормотал, обнимая диктофон.

Тоха лежал на верхней полке, уставившись в потолок, которого не видел. Спать не хотелось. В голове крутилась сегодняшняя вылазка к «Радуге»: галстук, кепка, записка «Я накрою» и та тень в дверях столовой. Белая. С ушами. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором снова вставала эта картина. Нос, дергающийся в такт тиканью.

— Ты спишь? — Шепотом спросил снизу Вова.

— Нет. — Так же тихо ответил Тоха.

— И не пытайся. Всё равно не уснешь.

Вова повернулся на бок, и через минуту его дыхание стало ровным, он умел отключаться, как робот. Тоха завидовал этой способности. Он ворочался еще с час, пока наконец усталость не взяла свое. Сознание поплыло, смешивая реальность с обрывками снов.

Ему приснился заброшенный лагерь. Тот самый. Но не днем, а ночью, залитый лунным светом, который пробивался сквозь рваные тучи. В окнах столовой горел свет. Желтый, масляный, живой. И оттуда доносился запах свежего бульона, лука и еще чего-то мясного, пряного. Тоха во сне сделал шаг к столовой, потом второй. Дверь была открыта. Изнутри слышалось монотонное постукивание: тик-так. Тик-так.

Он проснулся рывком, будто кто-то дернул его за шкирку.

Сердце колотилось где-то в горле. Рубашка на спине взмокла. В комнате было тихо, слишком тихо для летней ночи. Даже сверчков не слышно.

И тут он понял, что хочет в туалет.

— Твою мать. — Одними губами выдохнул Тоха.

Он посидел на кровати, надеясь, что желание пройдет. Не прошло. Наоборот, стало невмоготу. Мочевой пузырь давил так, будто его сжали в кулаке. Тоха выругался про себя, начал шарить рукой в поисках фонарика «Дуэт». Нащупал на подушке, нажал кнопку, тусклый желтый свет разогнал тьму в радиусе метра. Хорошо. Не придется идти на ощупь.

Он натянул шорты поверх плавок, на всякий случай, мало ли кто в коридоре, и бесшумно спустился с верхней полки, стараясь не разбудить Баю и Вову. Рыжий что-то пробормотал во сне, перевернулся на другой бок, прижимая диктофон к груди.

Дверь скрипнула, когда Тоха выходил в коридор. Он замер, прислушиваясь. Квазимодо в своей подсобке храпел, протяжно, с присвистом. Значит, можно идти.

Туалет, как и говорил вожатый, был на улице. Отдельное строение из ракушечника, крашенное когда-то синей краской, которая давно облупилась. Воняло хлоркой и чем-то кислым. Тоха прошел по коридору, толкнул дверь на улицу, и ночная прохлада ударила в лицо. Сосны стояли черными столбами, кроны не шевелились. Ни ветерка.

— Почему туалет нельзя сделать в здании, по-человечески. — Бормотал он себе под нос, потирая глаза кулаком. Фонарик выхватывал из темноты куски гравийной дорожки, свои собственные кроссовки, облезлые стены. — В двадцать первом веке живем, блин... почти.

Он сделал свои дела быстро, стараясь не дышать носом. Вышел из кабинки, сполоснул руки под ржавым краном, вода была ледяная, пахла железом. Вытер их о шорты. Уже собрался идти обратно в корпус, когда поднял голову.

И замер.

Потому что перед ним был не лагерь «Лучик».

Перед ним, прямо там, где секунду назад были ворота и гравийная дорожка, стоял заброшенный лагерь «Радуга».

Тоха протер глаза под очками. Линзы запотели от холодного пота, который вдруг выступил на лбу. Он протер их снова, посветил фонариком. Свет заметался, выхватывая из темноты знакомые очертания: покосившийся забор, табличку на одном гвозде, открытые ворота. За ними площадь, заросшая травой по пояс. И в глубине корпуса. Те самые, которые они видели днем.

— Как... — Прошептал Тоха. Голос его сел, превратился в сиплый выдох. — Как это?

Он посветил фонариком назад. Там, где должен был быть корпус «Лучика», стояла только тьма. И сосны. И ничего больше. Ни огонька, ни звука. Будто лагерь исчез. Будто его никогда и не было.

— Нет. — Тоха сделал шаг назад, уперся спиной в холодную стену туалета. — Нет, это сон. Я сплю. Это всё сон.

Он ущипнул себя за руку. Больно. Настоящая боль, с синяком, который потом проявится. Не сон.

Паника подкатила к горлу комом, перекрыла дыхание. Глаза забегали, ища выход. Надо идти. Надо вернуться в «Лучик». Любой ценой. Он же помнит дорогу! Тропа за пилорамой, потом по лесу, и... и...

Тоха сделал глубокий вдох, заставил себя успокоиться. Вова бы на его месте не паниковал. Вова бы просто пошел.

— Я пойду. — Сказал он вслух, чтобы услышать свой голос. — Я знаю дорогу.

Он двинулся вперед, обходя ворота «Радуги» по дуге. Фонарик дрожал в руке, выхватывая из темноты то кусок ржавой сетки, то пучок крапивы. Тропинка, которую они нашли днем, едва угадывалась, узкая полоска примятой травы между лопухами. Тоха ступил на нее и пошел, то и дело оглядываясь через плечо.

Лес принял его в себя, как темная вода.

Сосны стояли плотно, ветки царапали лицо, тянули за рукав. Комары налетели тучей, кусали шею, руки, даже сквозь рубашку. Тоха отмахивался, но они не отставали. Воздух был тяжелым, спертым, пахло прелыми иголками и чем-то сладковатым, приторным — как от тех ватных матрасов в «Лучике», только в сто раз сильнее.

— Ничего. — Шептал он, шагая все быстрее. — Сейчас выйду к пилораме. Там уже близко.

Он не смотрел под ноги, только вперед, в узкий коридор между стволами, который высвечивал фонарик. Свет «Дуэта» был тусклым, желтым, едва разгонял тьму, но этого хватало, чтобы не споткнуться о корни.

Пилорама возникла внезапно, ржавые конструкции, горы опилок, запах гнилого дерева и машинного масла. Тоха выдохнул с облегчением. Значит, он идет правильно. Еще немного, и...

Он поднял фонарик, чтобы осветить дорогу дальше.

И увидел его.

Фигура стояла прямо посреди тропы, в пяти шагах от Антона. Белая. Высокая. С длинными ушами, которые слегка подрагивали, улавливая звуки. Пионерская форма: галстук, рубашка, шорты. Она старая, но будто только что поглаженная, без единой складки. Руки висели вдоль тела, пальцы с длинными темными ногтями слегка подрагивали.

Кролик.

Тоха замер. Холодный пот выступил на спине, на лбу, на ладонях. Руки задрожали так сильно, что фонарик заплясал, выхватывая то кроличью голову, то сосны, то землю под ногами. Он хотел закричать, но горло свело спазмом. Хотел побежать, но ноги приросли к земле.

А потом, он сам не понял, как это произошло, Тоха поднял глаза.

Он посмотрел Кролику прямо в лицо.

В темные выемки, где должны быть глаза.

И мир перевернулся.

Пустота, которую он увидел, была не просто пустотой. Она была голодной. Она тянула его к себе, высасывала волю, мысли, страх. Тоха почувствовал, как его тело перестало ему подчиняться. Ноги сделали шаг вперед. Потом второй. Против его воли. Будто кто-то дергал за ниточки, как марионетку.

— Нет... — Прошептал он, но губы двигались медленно, как в замедленной съемке. — Не надо...

Тело не слушалось. Оно шло к Кролику. Шаг, еще шаг. Кроссовки хрустели по опилкам. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках. Фонарик светил прямо в белую кроличью морду, но Тоха уже не мог отвернуться.

Он приблизился на расстояние вытянутой руки.

И увидел всё в подробностях.

Шерсть. Белая, мягкая, пушистая, но не живая, а какая-то кукольная, ненастоящая. Под ней не чувствовалось ни мышц, ни костей. Просто белый покров, натянутый на пустоту.

Уши. Длинные, одно слегка сломано посередине, но оба подрагивают, медленно, ритмично, как локаторы. Улавливают каждый звук: его дыхание, биение его сердца, капли пота, падающие с его подбородка.

Глаза. Темные выемки. В них нет ни зрачков, ни белков, ни дна. Только пустота. Но Тоха знал: эта пустота смотрит на него. Видит его насквозь и страхи, и сны, и ту единственную слабость, которую он прятал даже от себя.

Нос. Розовый, кроличий, влажный. Дергается в ритме маятника: раз-два, раз-два, раз-два. В такт тому самому тиканью, которое они слышали в столовой.

Рта не видно под шерстью. Только легкое углубление в том месте, где он должен быть.

Тоха стоял перед ним, не в силах пошевелиться. Комар сел ему на щеку, но он даже не моргнул. Смотрел. И не мог насмотреться. Или не мог отвернуться.

Сколько это продолжалось? Секунду? Минуту? Вечность?

Кролик не двигался. Только нос дергался. И уши подрагивали. И пустота глаз впивалась в Тоху, выворачивая его наизнанку.

А потом случилось то, что Тоха запомнит на всю оставшуюся жизнь — какой бы короткой она ни была.

Кролик улыбнулся.

Медленно. Широко. Шерсть над выемкой рта раздвинулась, обнажая то, что было внутри. Там не было губ. Не было мягких тканей. Там были зубы. Ряд за рядом, как у акулы — треугольные, острые, хищные, направленные внутрь. Они блестели в свете фонарика, влажные, голодные.

Улыбка Кролика была не человеческой. Не кроличьей. Она была тем, что появляется на лице у того, кто забыл, что такое сострадание, и помнит только одно: жрать.

Тоха хотел закричать. Он открыл рот, но из горла вырвался только хрип, короткий, задушенный, похожий на всхлип.

Кролик поднял руку.

Медленно. Плавно. Так, что Тоха успел рассмотреть каждый сантиметр: длинные тонкие пальцы, ногти-когти, грязные, с чем-то темным под ногтями. Рука двинулась к его груди, нет, не к груди, сквозь нее.

Тоха почувствовал сначала холод. Ледяной, невыносимый холод, который разлился по телу от точки соприкосновения. А потом — боль. Не тупую, не ноющую. Острую, как бритва. Боль, которая разорвала его изнутри, прошла между ребрами, проткнула легкое, сердце, позвоночник.

Когти вошли в его грудную клетку насквозь.

Тоха опустил голову. Медленно, как во сне. Увидел руку Кролика, тонкую, бледную, с длинными когтями, которая торчала из его собственной груди. Она была внутри него. Он чувствовал каждый палец, каждый коготь, холодные, скользкие от крови.

Кровь.

Она хлынула не сразу. Сначала тонкой струйкой по рубашке, потом шире, заливая ткань, растекаясь по животу, по шортам. Бордовое пятно росло как цветок, страшный, распускающийся на глазах цветок.

Фонарик «Дуэт» выпал из ослабевшей руки, ударился о землю и покатился в сторону, выхватывая из темноты то ноги Кролика в пионерских шортах, то опилки, пропитанные кровью, то замерзшее лицо самого Тохи, белое, как бумага, с широко открытыми глазами.