Кролики

К восьми вечера лагерь гудел как растревоженный улей.

Во-первых, потому что дискотека в столовой — это событие. Во-вторых, потому что купаться сегодня так и не пустили, «температура воды не соответствует», объявила медсестра, тётя Зина, бабка с лицом, которое видело всё и ничего не одобряло. В-третьих, потому что в жару к восьми часам вечера все уже настолько устали от безделья, что готовы были танцевать даже под звуки работающей мясорубки.

— Слышали? — Спросил Тоха, когда они шли к столовой. — Дискотека в столовой. Не в костровой, не на площадке. В столовой. Где мы жрали.

— Очень романтично. — Сказала Алиса. — Буду вспоминать этот запах котлет всю жизнь.

— Зато если проголодаешься, недалеко падать. — Заметил Вова.

Бая шёл сзади, держа диктофон наготове. Он надел свою лучшую футболку, чёрную, с надписью «Metallica», как он объяснил, «папина, но я забрал», и даже причесался. Рыжие волосы торчали во все стороны, но он старательно пригладил их водой, и теперь они блестели под лучами заходящего солнца.

— Ты чего такой нарядный? — Спросил Тоха, заметив его старания.

— Я всегда такой. — Обиделся Бая.

— Ты вчера спал в трусах и майке с Бэтменом.

— И что? Бэтмен — это классика.

Алиса засмеялась, но не зло. На ней была та же футболка «Nirvana», но заправленная в джинсовую юбку, и волосы не в пучке, а распущенные, рыжие, вихрастые, падающие на плечи. Кто-то из мальчишек из второй группы, проходя мимо, свистнул. Алиса показала ему средний палец, не оборачиваясь.

Даша шла отдельно. Как всегда. Длинная юбка, дырявый свитер. Она не наряжалась. Она вообще не наряжалась никогда, насколько мог судить Вова. Но сегодня в её облике было что-то другое. Волосы не в хвосте, а распущены, тёмные, почти чёрные, они лежали по плечам, и в них запутались сосновые иголки. Она их, скорее всего, просто не замечала.

— Пони. — Позвал Вова. — Ты на дискотеку в свитере? Там же пекло.

— Я не танцую. — Ответила Даша.

— А зачем тогда идёшь?

Она посмотрела на него. Тем же взглядом, долгим, изучающим, от которого у него под ложечкой неприятно холодело.

— Смотреть.

— На кого?

— На всех.

Вова хотел сказать что-то едкое, но передумал. Не потому, что испугался. Просто... иногда в её словах было что-то такое, что заставляло заткнуться даже его.

Столовая преобразилась.

Сдвинутые в сторону столы, стулья составлены вдоль стен, в центре, импровизированный танцпол из линолеума, который кто-то натёр мастикой до скользкого блеска. С потолка свисала «люстра», на самом деле, обычная лампочка в железном абажуре, обмотанная красной и синей целлофановой плёнкой для «атмосферы». В углу стояла аппаратура, две здоровенных колонки, кассетный магнитофон и микшерский пульт, весь в проводах, похожий на бортовую панель космического корабля.

За пультом сидел диджей.

Это был парень лет восемнадцати, в кепке «Лучик» задом наперёд, с длинной чёлкой, которая постоянно падала на глаза. Звали его Лёха. Он был из местных, «приходящий», как объяснил Квазимодо. Лёха работал на пилораме в свободное от лагеря время, а по вечерам «ставил музыку» за три сотни рублей и ужин. Он был толстый, добродушный, с лицом, которое хотелось назвать «картошка», и постоянно жевал жвачку. Рядом с ним, на стуле, лежала стопка кассет в картонных коробках, «Ласковый май», «Кар-Мэн», «Технология», «Комбинация», «Руки Вверх!» и ещё куча всего, что Вова презирал с такой силой, будто это было его личное оскорбление.

— Чего встали? — Крикнул Лёха, когда четвёртый отряд ввалился в столовую. — Танцуем или стоим?

— Мы стоим. — Честно ответил Тоха.

— Тогда идите в коридор стоять. Тут для танцев.

Лёха нажал на пульте какую-то кнопку, и из колонок грянуло что-то быстропопсовое, с синтезатором и девчачьим вокалом. Вова поморщился. Алиса, наоборот, оживилась.

— О, «Руки Вверх!» — Сказала она. — «Крошка моя».

— Ты это слушаешь? — спросил Вова с таким ужасом, будто она призналась в чём-то постыдном.

— А что такого? Ритмично.

— Это позор.

— Сейчас я тебя научу танцевать, Исак. Будешь позориться вместе со мной.

Она схватила его за руку и потащила в центр зала. Вова упирался, но не сильно, если честно, ему было даже интересно. Он никогда не танцевал. Дома, не с кем, в школе, не с теми, здесь, почему бы и нет? Все равно никто не смотрит.

Все смотрели.

Особенно Тоха, который остался у стены, переминаясь с ноги на ногу, и тихо подпевал: «Крошка моя, я по тебе скучаю...». Бая пристроился рядом с ним, достал диктофон и записывал происходящее шёпотом: «Двадцатый ноль-ноль. Дискотека. Исак танцует. Я не знаю, как это комментировать... он двигается как робот».

Даша села на стул у стены, поджав под себя ноги, и замерла. Глаза её блуждали по залу, от танцующих детей к аппаратуре, от аппаратуры к диджею Лёхе, от Лёхи к темным окнам, за которыми стояла ночь. В этих окнах ничего не было видно, только собственное отражение, бледное, размытое, и редкие вспышки света от лампочки, обмотанной целлофаном.

Алиса, как оказалось, танцевала хорошо. Не профессионально, конечно, дрыгалась, крутила задом, махала руками, но с таким задором, с такой самоотдачей, что это затягивало. Даже Вова, который считал танцы идиотизмом, поймал себя на том, что улыбается. Улыбается, и двигается в такт. Криво, нелепо, но от души.

— Ты не умеешь. — Сказала Алиса, глядя на его старания.

— Я учусь.

— Учись быстрее. «Ласковый май» сейчас поставят, ты вообще умрёшь.

— Почему?

— Потому что под «Ласковый май» все обнимаются. Ты готов обниматься?

Вова не ответил. Но почему-то покраснел.

Тоха, наконец, осмелел и вышел в центр зала. Танцевал он ещё хуже Вовы, дёргался как уж на сковородке, но делал это с такой искренней радостью, что все вокруг смеялись добрым смехом. Бая крутился рядом, пританцовывая, но не забывая про диктофон. В какой-то момент он даже положил его на колонку, чтобы записать музыку без помех.

— У тебя техника сдохнет. — Крикнул Тоха.

— Не сдохнет. — Ответил Бая, показывая большой палец. — Японское качество.

После трёх песен Лёха сменил кассету. Из колонок полилось что-то медленное, с синтезатором и тягучим вокалом. «Белые розы».

— Бля. — Сказал Вова громко. — Я ухожу.

— Стоять. — Алиса схватила его за рукав. — Это классика.

— Это говно.

— Это наше детство, Исак.

— Моё детство прошло под «Коррозию Металла».

— Ну и зря.

Она не отпускала. И Вова остался. Он не боялся её обидеть. Просто... ему было хорошо. Дурацкое, нелепое «хорошо», от которого внутри становилось тепло, и он забывал про шрам, про бессонницу, про мать с отчимом. Здесь, в столовой, пахнущей манной кашей и мастикой, под идиотскую песню про белые розы, он был просто пацаном, который танцует с рыжей девчонкой, а не Исаком и Вовой.

Он посмотрел на Алису. Она улыбалась, настоящей улыбкой, без прищура, без хитрости. И веснушки на её лице казались не ковром, а россыпью золотых монет.

— Ты чего смотришь? — Спросила она.

— Ничего. — Соврал Вова.

Дискотека закончилась в десять тридцать. Коля выключил магнитофон, и тишина ударила по ушам, звонкая, непривычная после двух часов грохота.

— Всем спать! — Рявкнул Квазимодо, выходя из своего угла. — Через десять минут — отбой. Опоздавших буду лично укладывать.

— Как? — Спросил кто-то.

— Мокрым полотенцем. Не проверяйте.

Народ потянулся к выходу, шаркая кроссовками по бетонному полу. Вова шёл вместе со всеми, пихнув Тоху в плечо.

— Ты сегодня молодец. — Сказал он.

— А что я сделал?

— Не обосрался. И это уже победа.

Тоха засиял, как начищенный пятак.

Бая плёлся сзади, крутя в руках диктофон.

— Бая, ты чего? — Спросила Алиса, обернувшись.

— Ничего. — Ответил он. — Просто… запись странная. Шипит.

— Магнитофон старый.

— Да я не про то. Шипение… оно какое-то ритмичное. Как будто кто-то дышит. Или… тикает.

Алиса хотела сказать что-то едкое, про паранойю, про «ты слишком много слушаешь Квазимодо», но почему-то не сказала. Вместо этого она взяла Баю за плечо и развернула к корпусу.

— Пошли спать. Завтра новый день. И новое шипение.

— Ты не понимаешь. — Пробормотал Бая, но послушался.

Даша вышла последней. Перед дверью она остановилась, обернулась на столовую. Темнота внутри. Только тускло светится эквалайзер на магнитофоне, Коля забыл выключить. Красные лампочки пульсировали в такт давно затихшей музыке.

Она посмотрела на окно. То, что выходило на лес. За стеклом было темно. Ничего странного.

И всё же Даша положила руку на крестик и прошептала что-то одними губами.

— Что ты сказала? — Спросила Алиса, заметив.

— Неважно. — Даша шагнула во тьму. — Пойдём. Уже поздно.

Они пошли к корпусу.