Кролики

Разбудили их не петухи и не птицы, а грохот.

— Подъём! Мать вашу, подъём!

Квазимодо лупил черенком швабры по железной трубе, которая шла вдоль стены коридора. Звук был такой, будто в ухо засунули пожарную сирену. Бая подскочил на кровати, ударился головой о верхнюю полку и выругался так витиевато, что Тоха проснулся окончательно и заржал.

— Встали. Построение в коридоре. — Квазимодо просунул голову в комнату. Лицо у него было помятое, глаза красные, папироса уже дымилась в зубах. — У кого стояк — спрятать. У кого нет — завести. У вас пять минут.

Он исчез, но труба продолжала гудеть, колотил дальше, по другим комнатам.

Вова сел на кровати мгновенно, как солдат по тревоге. Он вообще вставал сразу, без раскачки. Потянулся, хрустнув шеей. Шрам на левом предплечье сегодня не чесался, зажил, наверное. Или просто привык.

— Что за херня? — Тоха свесился сверху, свежий, как огурец, но при этом весь помятый, волосы торчат в разные стороны. — Седьмой час, блин. У меня каникулы.

— А у нас армия. — Вова натянул шорты поверх трусов. — Не нравится — пиши заявление.

— Кому?

— Мамке.

Бая уже оделся. Быстро, молча, механически. Диктофон сунул в карман шорт, предварительно завернув в полиэтиленовый пакет, от пота, наверное. Или от воды, если придётся умываться. Рыжий был педантичным до противности.

В коридоре уже стоял гул. Четвёртый отряд, человек десять, считая их пятерых, мялся у стен, протирал глаза, зевал. Девочки вышли из соседней комнаты. Алиса была в растянутой футболке с надписью «Nirvana» и смешных штанах в цветочек. Волосы собраны в пучок на макушке, из которого торчали рыжие клочья во все стороны. Она смотрела на Квазимодо с выражением «я тебя сейчас убью этим тапком».

Даша вышла последней. И на неё все обернулись.

Потому что в длинной ночной рубашке до пят, с распущенными тёмными волосами, босая, она выглядела как приведение. Или как та самая девочка из фильмов ужасов, которая выходит из колодца. Кто-то из пацанов, Вова не разглядел, кто, тихо присвистнул. Даша не обратила внимания. Встала у стены, скрестила руки на груди и уставилась в пол.

— Так. — Квазимодо вышел в центр коридора. На нём были треники, растянутые на коленях, и майка-алкоголичка с надписью «Дизель». Папироса всё ещё дымилась. Он достал из заднего кармана мятый листок, посмотрел на него одним глазом, потом спрятал обратно. — Забудьте. Я всё равно помню. Слушайте сюда.

Коридор затих. Даже младшие в соседних комнатах притихли, видимо, Квазимодо их уже построил.

— Режим на сегодня. — Он загнул палец. — В семь ноль-ноль подъём. Как сейчас. Опоздавших буду поливать из шланга. — Загнул второй. — До семи сорок пять, мыльно-рыльное. Умывальник на улице. Туалет в сортире. Кому надо по-большому, терпеть до сортира. Не терпится, в лесу под кустиком, но потом сами отстирываете штаны.

Кто-то хихикнул. Квазимодо не обратил внимания.

— В восемь ноль-ноль, зарядка на площадке. — Третий палец. — Восемь тридцать, завтрак. До двенадцати, свободное время. Можете играть в мяч, можете в шахматы, можете дрочить в кустах — мне плевать. Но чтоб из лагеря ни ногой. Поняли?

— А если мы не хотим? — Подала голос Алиса. Голос сонный, но с вызовом.

— Тогда вы будете хотеть. — Квазимодо посмотрел на неё без эмоций. — Дальше. В тринадцать ноль-ноль, обед. После обеда, спортивные занятия до пятнадцати ноль-ноль. Кто не придёт, будет наворачивать круги вокруг лагеря, пока не упадет.

— А можно сразу упасть? — Спросил Тоха.

— Можно. Я тебя пну, встанешь.

Тоха заткнулся.

— В восемнадцать ноль-ноль, ужин. — Квазимодо загнул пятый палец. — В двадцать ноль-ноль, дискотека в столовой. Не в клубе, не в подвале. В столовой. Потому что у нас, блядь, культмассовый сектор решил, что танцы на свежем воздухе — это «несвоевременно».

— А кто решил? — Спросил Бая. Рыжий уже достал диктофон и записывал, держа его на уровне пояса, чтобы не заметили.

— Валерий Петрович. — Квазимодо сплюнул в сторону. — Вопросы есть?

— А тихий час? — Спросила какая-то девочка из конца коридора. — В садике всегда был тихий час.

— Это не садик. — Квазимодо затушил папиросу о стену. Оставил чёрное пятно. — Если хотите спать днём, спите. Но чтоб никто не жаловался, что ему скучно. Всё. Разойдитесь. У вас двадцать минут на умывание.

Он развернулся и ушёл, тяжёлыми шагами, пол под ним скрипел.

Коридор взорвался шёпотом.

— Ну и козёл. — Сказала Алиса, но без злобы. Скорее с уважением. — Хотя… справедливый козёл.

— Он вчера страшилку рассказал, а сегодня — строевую подготовку. — Бая выключил диктофон, спрятал в карман. — Может, он вообще бывший военный?

— А может, он просто конченый. — Вова зевнул. — Пошли умываться, пока сортир не забился.

Умывальник оказался ржавым рядом кранов под навесом. Вода была ледяная, пахла железом и хлоркой. Тоха умылся, фыркая, как кот, и сразу же полез за фонариком, проверить, не замок ли. Фонарик работал. Тоха улыбнулся, сунул его обратно в карман.

Алиса умывалась демонстративно громко, брызгалась на всех, смеялась. Поймала взглядом Дашу, которая просто стояла в стороне и смотрела на сосны.

— Пони, ты умываться будешь?

— Уже. — Даша провела мокрой рукой по лицу.

— А зубы?

Даша промолчала. Достала из кармана рубашки мятную жвачку, положила в рот. Алиса хотела что-то сказать, но передумала. Только махнула рукой.

— Ладно. Твоя жизнь.

Зарядка была адом.

Квазимодо выстроил их на площадке за корпусом, пятачок утоптанной земли, окружённый соснами. Солнце уже поднялось, но жара ещё не навалилась, воздух был прозрачный, почти прохладный. Сосны пахли смолой и чем-то горьковатым — полынью, наверное.

— Начинаем. — Квазимодо стоял перед строем, ноги на ширине плеч, папироса за ухом, свисток на груди. — Бег на месте. Без фанатизма. Я сказал — бег, а не топтание, как у слонов в зоопарке.

Он щёлкнул свистком. Звук был резкий, противный, как удар по ушам мокрой тряпкой.

Тоха побежал на месте, подпрыгивая как заяц, слишком высоко, слишком часто. Через минуту уже дышал ртом, лицо покраснело.

— Зимин, сбавь обороты. — Квазимодо подошёл к нему вплотную. — Ты не марафон бежишь, ты изображаешь физическую активность. Экономь силы. До обеда ещё дожить надо.

Тоха кивнул, сбавил темп. Выдохнул с облегчением.

Алиса бежала рядом с Вовой, не отставая и не опережая. Они двигались синхронно, как будто уже сто раз делали это вместе. Вова заметил и почему-то разозлился. Ускорился. Алиса ускорилась следом. Он посмотрел на неё, она улыбнулась, невинно так, с прищуром.

— Детский сад. — Сказал Квазимодо, не поворачивая головы. — Шохина, Исаков, прекратите соревноваться. Вы не на Олимпиаде. Вы в жопе мира, где единственный приз — не обосраться от нагрузки.

Алиса хихикнула. Вова стиснул зубы, но темп сбавил.

После бега были приседания. Квазимодо заставлял их держать спину прямо и не отрывать пятки от земли. Бая приседал с выражением мученика на лице — рыжая челка прилипла ко лбу, веснушки побледнели.

— Бабаев, ниже.

— Я не могу. — Прохрипел Бая.

— Можешь. Твои ноги не сломаются, ты не фарфоровый.

— А откуда вы знаете?

— Потому что я видел фарфоровых. Они в сервантах стоят, а не в лагере «Лучик» на зарядке.

Алиса засмеялась. Засмеялась так громко, что с соседней площадки, где вожатая Лена мучила младшую группу, обернулись.

— Шохина, тебе смешно? — Квазимодо посмотрел на неё.

— Очень. — Честно призналась Алиса.

— Тогда десять дополнительных приседаний. Со смехом.

— Это нечестно.

— А жизнь, Шохина, нечестна. Приседай.

Алиса присела, не переставая улыбаться. Но глаза у неё были злые. Вова заметил. Ему понравилось.

Даша делала упражнения молча, без выражения. Приседала — лицо каменное. Наклонялась — каменное. Отжималась — каменное. Только волосы ходили ходуном, выбиваясь из хвоста. Квазимодо прошёл мимо неё, задержался на секунду, но ничего не сказал. Даже не поправил. Почему-то Вова это тоже заметил.

Зарядка кончилась через полчаса. Квазимодо дал свисток, короткий, пронзительный.

— Всё. Расходимся. В восемь тридцать завтрак. Опоздавшие кормят комаров.

Тоха рухнул на траву, раскинув руки в стороны.

— Я умер. — Сообщил он. — Хороните меня здесь. Под сосной.

— Встань. — Сказал Вова, пиная его носком кроссовка. — У тебя ещё завтрак.

— Я не дойду.

— Дойдёшь. Ползком.

Тоха застонал, но поднялся. С трудом, шатаясь, как пьяный.

Бая уже ушёл вперёд, размахивая диктофоном. Он записывал всё: и зарядку, и команды Квазимодо, и свои комментарии шёпотом. «Первый день. Восемь двадцать утра. Вожатый мучает нас приседаниями. Температура воздуха — около двадцати пяти. Влажность — хрен его знает». Он говорил в диктофон тихо, почти не разжимая губ, и выглядел при этом полным идиотом. Но ему было всё равно.

Завтрак в столовой «Лучика» — это отдельный вид искусства. Искусства выживания.

Столовая была длинным низким зданием с облупившейся жёлтой краской и окнами под самой крышей, такие делали в советское время, чтобы солнце не слепило. Внутри пахло хлоркой, жареным луком и чем-то сладковато-приторным, утренней выпечкой, которую пекли ещё затемно.

На раздаче стояли две женщины в белых колпаках и замызганных фартуках. Одна, толстая, краснолицая, с родинкой на щеке, орудовала половником с такой силой, будто убивала им мух. Вторая, худая, с вечно недовольным лицом, раскладывала хлеб и масло, при этом каждый кусочек взвешивала на ладони, прежде чем положить на тарелку.

— Манная каша. — Объявила толстая, когда четвёртый отряд ввалился в столовую. — Кому добавки — не дам.

Бая, который надеялся на омлет, скорчил такую мину, будто ему сообщили о конце света.

— Манка — это... — Начал Тоха.

— Пища богов. — Закончил Вова, усаживаясь за стол. — Богов, которые умерли от голода в блокадном Ленинграде.

Алиса плюхнулась рядом, поставила поднос с тарелкой, полной сероватой, подозрительно дышащей каши. Понюхала. Отодвинула.

— Я теперь веган.

— Ты вчера котлету жрала за обе щеки. — Напомнил Вова.

— Это была прошлая жизнь.

Даша села напротив. На её подносе было только яблоко, кусок хлеба и стакан чая. Кашу она брать не стала — даже не подошла к раздаче.

— Пони, ты худеешь? — Спросил Вова с вызовом.

— Нет. — Даша откусила яблоко. Хруст получился громким в тишине столовой. — Просто... не хочу начинать день с того, что потом попросится обратно.

Тоха заржал, поперхнулся кашей и кашлял минуты три, пока Алиса не стукнула его по спине. Стукнула так, что у него искры из глаз посыпались.

— Спасибо. — Прохрипел Тоха.

— Обращайся. Я вообще добрая.

— Как удав. — Добавил Вова.

Алиса не обиделась. Только прищурилась.

— Ты бы, Исак. — Сказала она. — Кашу свою доел. А то вон Бая уже вторую тарелку умял. Боится, что отнимут?

Бая действительно доедал вторую порцию, каша, несмотря на неприглядный вид, была вполне съедобной, особенно если добавить сверху масло и размешать до состояния жидкого теста. Бая вообще относился к еде прагматично: не нравится — не жри, но, если жрёшь, делай это качественно.

— Я растущий организм. — Сказал он с набитым ртом. — Мне нужно калло... калло...

— Калории. — Подсказал Тоха.

— Их. Сам не знаешь, а туда же.

Вова доел кашу. Каша была комковатая, с пенкой, но он не привередливый. Дома он вообще часто ел всухомятку, потому что отчим не считал нужным готовить, а матери вечно было не до того. Манная каша, даже такая, была лучше, чем ничего.

Квазимодо сидел за отдельным столиком в углу, пил чай из гранёного стакана и листал какой-то потрёпанный журнал. Журнал назывался «За рулём», судя по обложке с «Волгой». Он не смотрел на своих подопечных, но Вова был уверен, тот видит всё. У Квазимодо была та особенность, как у хищника: он смотрел не глазами, а затылком.