Кролики

Вечером того же дня, после ужина с манной кашей, которая, по общему мнению, четвёртой группы, заслуживала отдельного места в адском меню, по лагерю разнеслось «ау». Гудок, старый, ржавый, рявкнул так, что у Баи заложило уши. Вожатые гоняли детей к костровой площадке. «Общий сбор, общий сбор!», орала пионерская радиоточка, захлебываясь помехами.

Костровая оказалась большой поляной за столовой. В центре, в железной чаше на ножках, уже потрескивали первые дрова. Вокруг громоздились лавочки, сколоченные так криво, что на них можно было сидеть только в обнимку, чтобы не съехать. Собирался весь «Лучик»: три отряда плюс четвёртый, «балласт», как их про себя называли другие вожатые. Младшие орали дурниной, носились вокруг костра, пока их воспитательницы, бабки в панамах, пытались построить их в шеренгу. Средние держались кучно, с независимым видом курили в кустах, хотя сигареты были учебными, муляжи из сладкой макулатуры. Старшие, тринадцать-шестнадцать, расселись на дальних лавках, лениво перекидываясь шутками про «пионеров-говноедов».

Вова, Тоха и Бая пришли вместе. Алиса с Дашей уже сидели на лавке в третьем ряду. Алиса расчесывала волосы пальцами, зевала и всем своим видом показывала, что она здесь, по принуждению. Даша замерла статуей, подогнув под себя длинную юбку, и смотрела на огонь. Нет, не на дрова в чаше, они еще не зажглись. Она смотрела на место, где огонь будет через минуту. Как будто уже видела то, что скрыто в пламени.

— Развалились, кролы. — Алиса хлопнула по лавке рядом с собой. — Исак, садись, не стесняйся.

Тоха и Бая сели с краю. Вова плюхнулся между Алисой и Дашей. От Даши пахло мятой и старыми книгами, запах, который совершенно не вязался с сорокаградусной жарой и сосновой смолой. От Алисы — дешевым шампунем «Черепаха» и железом.

— Ну и духота. — Сказал Вова, расстегивая еще одну пуговицу на рубашке. Шрам на руке в свете заходящего солнца казался розовым, как свежий.

— Сейчас костер запалят, вообще кисло будет. — Отозвался Тоха. Он вертел в пальцах свой фонарик, хотя солнце еще не село. Просто не знал, куда деть руки.

Их вожатый, Квазимодо, стоял у центральной чаши с длинной палкой в руке. На конце палки была пакля, пропитанная чем-то вонючим. Он щелкнул зажигалкой — раз, два. Пакля чадно задымилась, потом вспыхнула. Квазимодо сунул палку под дрова. Те застреляли, зашипели и взялись огнем с неохотой, как старики, которых заставляют танцевать.

— В круг! — Рявкнул главный вожатый, дядька с усами, похожий на кота Леопольда. — Все в большой круг!

Дети зашевелились. Лавочки отодвинули, освобождая место для хоровода. Получилось неровное кольцо из ста пятидесяти человек. Младшие спереди на корточках, старшие сзади на лавках. Огонь метался в центре, бросая тени на лица.

— Так. — Главный вожатый хлопнул в ладоши. — Поскольку у нас сегодня день заезда, и все, мягко говоря, друг друга не знают, играем в знакомство.

По рядам прошелся стон. Кто-то сказал громко: «Мы не в садике». Кто-то радостно заверещал.

— Игра называется «Снежный ком». — Главный вожатый не обратил внимания на ропот. — Сейчас я начну, а продолжат все по очереди. Слушайте внимательно, запоминайте имена.

Он оглядел круг, задержал взгляд на четвертой группе, усмехнулся, она у него была добрая, но хитрая, и начал:

— Меня зовут Валерий Петрович.

— Снежный ком, бля. — Прошептал Вова. — Гениально.

— Исак, заткнись. — Шикнула Алиса. Ей вдруг стало интересно: а как эти идиоты будут запоминать имена, если их тут полтораста?

Валерий Петрович кивнул вожатому младшей группы, девчонке с косичками.

— А меня зовут Лена. — Сказала та.

Валерий Петрович повторил. — Валерий Петрович и Лена.

Дальше по кругу покатилось. Каждый следующий называл имена всех предыдущих. Получалось долго, нудно и жарко. Огонь уже разгорелся вовсю, кидал в лица пригоршни жара. Кто-то сбивался, начинал смеяться, называл не то имя, и Валерий Петрович добродушно поправлял. Дошли до среднего отряда. Потом до четвертого.

Квазимодо стоял в кругу, сложив руки на груди. Когда дошла очередь до него, он сказал:

— Квазимодо.

— А по паспорту? — спросил кто-то.

— А по паспорту я тебе хуй не дам. — Ответил Квазимодо без злобы. — Квазимодо и всё. Запоминайте.

Его соседка, девочка из второй группы с бантами, покраснела до ушей, но пролепетала цепочку имен, включая Квазимодо. Потом пошли мальчишки из четвертой. Исака, Шоху, Баю и Тохан, Тоха громко поправил: «Тоха, не Тохан!», всех записали в общую память круга.

Когда очередь дошла до Даши, она встала и сказала тихо, но отчетливо:

— Даша. Конина Даша.

Игра закончилась. Огонь прогорел до красных углей, языки пламени прятались в глубине, выскакивали редко, когда ветерок трепал кроны сосен. Стало почти темно. Звезд не было видно — их закрывала тяжелая южная ночь.

Валерий Петрович сел на бревно, подал знак.

— А теперь. — Сказал он. — Орлятский круг. Нет, целоваться не будем. Будем страшные истории рассказывать. Кто первый?

— Я! — Выскочил вожатый из второй группы, пацан лет девятнадцати в очках. — Я знаю одну, про красные глаза. Короче, ночью на кладбище...

Он рассказал страшилку про труп с красными глазами. Классику. Младшие повизгивали, старшие закатывали глаза. Алиса громко сказала: «Фу, какая пошлятина», — хотя сама чуть вздрогнула, когда рассказчик внезапно рявкнул.

Потом выступила девушка-вожатый из третьей группы. Ее страшилка была про «Гроб на колесиках» — про черную Волгу, которая собирает души. Тоже ничего нового. Вова зевнул. Тоха передернул плечами, посмотрел на фонарик, сунул его в карман. Бая достал диктофон, включил запись — «для истории». Даша не двигалась, только руки ее лежали на коленях, скрещенные, как у покойницы.

И тут Квазимодо шагнул к костру. Не встал в центр круга, а сел прямо на землю, скрестив ноги. Угли осветили его рябое лицо снизу, сделав его похожим на череп.

— Хотите настоящую страшилку? — Спросил он. Голос у него был низкий, вязкий, как патока. — Не про бабок, которые поезда пугают? Хотите — про наш лагерь? Про то место, где вы сейчас жопами своими сидите?

Тишина стала плотной. Даже младшие притихли.

— Лагерь «Лучик» построили в семьдесят девятом. — Квазимодо достал из кармана кисет, скрутил новую папиросу. Пальцы у него были длинные, грязные, с черными ногтями. Он прикурил от уголька, дунул дымом вверх. — Но место здесь, ребята, древнее. И нехорошее. До нас тут финны стояли. До финнов — монастырь какой-то раскольничий. Говорят, под землей до сих пор ходы есть. Но не это главное.

Он помолчал. Дым от папиросы поднимался вертикально, хотя огонь шевелился. Это выглядело неестественно. Противоестественно. Вова почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он их стряхнул, как назойливую муху.

— В двух километрах отсюда. — Квазимодо махнул рукой в сторону леса, за спиной Вовы, — стоит старый лагерь. «Радуга» назывался. Сейчас, никому не нужные развалины. А лет пятнадцать назад там был обычный пионерлагерь. Смена, дети, вожатые. И там работал поваром один мужик. Звали его Миха.

Кто-то нервно хихикнул.

— Не смешно. — Квазимодо посмотрел прямо на смеявшегося. Тот заткнулся. — Миша был мясник. Он на рынке до этого работал. Рубал туши, секачом махал — залюбуешься. А в лагере его держали, потому что кормил он хорошо. Котлеты у него были, бля, пальчики оближешь. Все спрашивали: «Миш, а в чем секрет?» А он молчал, ухмылялся в усы.

Квазимодо затянулся. Глаза его блестели из темноты.

— И в конце той смены пропал один пионер. Паша. Десять лет. Тихий такой, незаметный. Никто и не хватился сразу — думали, домой увезли раньше. А вечером повар Миша, пьяный вдрызг, вылез на крышу столовой и начал орать: «Кролики, бля, кролики!». Его сняли, увезли. А через неделю в лагере началась свинка. Детей распустили. И тут одна уборщица, которая полы мыла, полезла в подвал за ведром. И нашла там... — он сделал паузу.

— Что? — Выдохнула какая-то девочка из первого ряда.

— А ничего. — Квазимодо улыбнулся криво. — Пусто. Только стены, заляпанные чем-то бурым, да мясорубка на полу. Огромная, промышленная. Немецкая, ещё довоенная. И до сих пор, слышите? В ней что-то хрустело, когда крутишь ручку. Кости, наверное.

Сосны зашелестели. Костер тихо щелкнул, выбросив сноп искр.

— Пашу того так и не нашли. А через несколько лет, когда «Радугу» закрыли, местные стали замечать странное. Ночью в столовой загорался свет. И тиканье оттуда слышалось. Тик-так. Тик-так. Как часы. Будто кто-то внутри ходит и время отмеряет. Самые смелые ходили смотреть. Говорят, видели в окне пионера. В галстуке, в форме. Только голова у него не человеческая, а — заячья, кроличья. Белая, пушистая, с длинными ушами. Сидит на подоконнике, ручку мясорубки крутит. И не моргает.

— А глаза? — Спросила Алиса. Голос у нее сел, она кашлянула.

— А глаза. — Квазимодо выпустил дым из ноздрей, две тонкие струи, как у дьявола на иконе. — Пустые. Дырки. Потому что, когда пацана через мясорубку пропускали, глаза выпали первыми.

Тишина стала вязкой, как смола. Потом младшие дружно заревели. Вожатые бросились их успокаивать. Кто-то из парней среднего отряда хрипло засмеялся, слишком громко, слишком фальшиво. Девчонки сбились в кучу.

Четвертая группа молчала.

Вова не шевелился. Он смотрел на Квазимодо, и в его голове щелкнула какая-то шестеренка. Не просто так. Не просто так этот рябой уродина рассказывает эту херню. Проверяет кого-то? Или готовит?

Бая выключил диктофон. Пальцы у него дрожали.

— Это неправда. — Сказал он громко, обращаясь ко всем, но больше к себе. — В мясорубке человека не провернешь. Кости застрянут.

— Ты у мамы спроси, умник. — Квазимодо погасил папиросу о подошву ботинка. — У мамы, которая по магазинам бегает. Мясорубка, если она промышленная, и не такое провернет. Вопрос только в том, сколько времени у тебя есть и насколько ты, блядь, отчаялся.

Он встал, отряхнул штаны.

— В общем, так, кролики. Лагерь «Радуга» — в двух километрах по тропе за пилорамой. Не ходите туда. Там не просто страшно. Там опасно. Кто пойдет, не факт, что вернётся обратно.

Он отошел от костра, скрывшись в темноте. Его шаги были тяжелыми, но быстро затихли — он ушел далеко и быстро.

— Ну и херня. — Сказал Вова, нарушая тишину. Голос его прозвучал неуверенно. Он ненавидел свою неуверенность. — Ладно, пошли спать, пока эти не обоссались все. Тоха, выключи фонарик, не позорься.

Тоха, который действительно включил «Дуэт» и светил им себе под ноги, торопливо щелкнул выключателем.

Они пошли к корпусам. За ними, чуть отстав, шли Алиса и Даша. Алиса кусала губу. Даша ступала босиком по траве, но Вова заметил: она не смотрит себе под ноги. Она смотрит в ту сторону, куда ушел Квазимодо.