Кролики

Автобус замер, чихнул выхлопом и заглох — будто тоже пожалел, что приехал.

Лагерь «Лучик» встретил их духотой сорокаградусного июля, запахом разогретого битума и сосен. Сосны пахли не так, как в городе: горячей смолой и чем-то сладковатым, почти приторным. Дети высыпали на гравийную площадку, щурясь на солнце. Кто-то визжал от радости, кто-то уже плакал — потерялась смена с вещами. Вожатые в кепках с надписью «Лучик» перекрикивались с водителем, вытаскивая рюкзаки из багажного отделения. Один рюкзак, грязно-зелёный, с оторванной лямкой, вывалился прямо в лужу, и чей-то голос матерным басом заверил всех, что это «ничего, главное — водка цела».

На построение выстроили всех: три отряда по возрастам. Четвёртая группа — старшие, тринадцать—шестнадцать лет — досталась долговязому парню с горбом. То есть без горба, просто сутулился так, что казалось — горб есть. И лицо у него было рябое, неприветливое. Такие лица бывают у людей, которые слишком рано поняли, что жизнь не будет их любить. «Квазимодо» — сразу прошептал кто-то, и прозвище приклеилось намертво, как жвачка к подошве. Квазимодо свернул папиросу из крошки, что вытряс из кармана, сунул её за ухо и сказал своим новым подопечным:

— В моей группе не ныть. Не ссать. Не бегать по ночам. А если у кого диарея — к медсестре, я не нянька.

Десять пар глаз уставились на него с разной степенью ужаса и восторга.

Вова Исаков усмехнулся. Широкий даже при своём росте, он стоял в конце шеренги, сложив руки на груди. Шрам на левом предплечье, белая нитка на загорелой коже, чесался от жары. Он чесал его ногтем, не глядя, машинально — как старую привычку. Дома было душно. Здесь — тоже душно. Но хотя бы никого, кто говорит: «Вовочка, будь осторожнее». Мать оставила его с отчимом на двадцать один день, и отчим на прощание сказал: «Главное, никого там не убей». Вова воспринял это как напутствие.

Он покосился на остальных. Рыжий конопатый с диктофоном — лох, это сразу видно. Худой с чёлкой — шестёрка. Девочки… одна в длинной юбке, как из похоронного бюро, вторая — рыжая и наглая, явно будет выносить мозг. Вова любил раскладывать людей по полочкам в первые пять минут. Редко ошибался.

— Разбиваемся по корпусам. — Квазимодо ткнул пальцем в карту-схему на щите. Щит был старый, фанерный, с облупившейся краской. — Мальчики — третья комната, девочки — четвёртая. Соседние. Умывальник на улице. Туалет — в сортире. Если кто не понял: сортир — это такое место, где вы не будете гадить в постель.

— Поэт, бля. — Громко сказал Вова. Он сказал это не чтобы оскорбить, а чтобы проверить границы. Квазимодо посмотрел на него без злости. Похоже, таких, как Вова, он узнавал с первого взгляда — и не боялся. Это Вове понравилось. Совсем чуть-чуть.

Девочек повели в четвёртую комнату. Мальчиков — в третью.

Третья комната оказалась скрипучим склепом: три двухъярусные кровати, крашенные зелёной краской, которая местами слезла, обнажив ржавчину. Запах ватных матрасов — сладковато-кислый, как в больнице. На окнах — марля вместо штор, серая от пыли. Стены оклеены газетами 1998 года: «Дубай: кризис или стабильность?», «Новый Nissan Almera — автомобиль будущего». Вова кинул рюкзак на нижнюю полку у окна. Матрас пружинисто вздохнул, выпустив облачко пыли.

Игорь Бабаев, рыжий конопатый пацан с торчащими ушами, сразу же начал тыкать пальцем в розетку — проверял, есть ли напряжение. Палец у него был мокрый, только что изо рта.

— Отойди, током шарахнет. — Лениво сказал Антон Зимин. Он стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, худой, как огородное пугало. Чёлка падала на глаза, кроссовки просили каши — подошва отслоилась на левом, и при каждом шаге раздавалось «шлёп».

— Да я аккумулятор для диктофона зарядить хочу. — Бабаев выудил из рюкзака здоровенную чёрную коробку. — «Соната». Отец с японской фирмы привёз. — Он произнёс это с такой гордостью, будто речь шла о новом «Мерседесе».

— Твой отец на рынке торгует. — Усмехнулся Вова, не поворачивая головы. Он развязывал шнурки на кроссовках, но каждое слово попало в цель.

— И что? — Бабаев даже не смутился. — Японские диктофоны и на рынке бывают. У нас, между прочим, официальный «Панасоник».

Тоха зачем-то вытащил свой фонарик «Дуэт», жёлтый, потёртый, с тусклым светом, и включил его. Пятно упало на стену, на газетную вырезку «Курск взят». Вова хмыкнул.

— Ты чего, боишься уже? Светло же.

— Просто проверяю. — Буркнул Тоха. — Работает ли. — Он повернул фонарик к себе, заглянул в линзу, будто надеялся увидеть там ответ на какой-то свой вопрос.

— Работает. Только толку от него, как от рыбки презерватива.

В дверь постучали — нет, не постучали, а скорее ткнулись. Коротко, неуверенно. На пороге стояла Даша Конина. Длинная юбка в пол, дырявый свитер, хотя на улице плюс сорок. На шее — странный серебряный крестик без распятия, с какими-то рунами. Они блеснули в свете лампы: руны были не гравированные, а будто выцарапанные вручную — неровные, глубокие. Волосы тёмные, прямые, собраны в низкий хвост. Она не зашла, а замерла в дверном проёме, как будто ждала приглашения. Или разрешения.

— Чего тебе? — Вова приподнял бровь.

— Пришла передать. — Даша говорила тихо, почти без интонаций, голосом человека, который привык, что его не слушают, но всё равно говорит. — Наша группа идёт на речку. Через пятнадцать минут у калитки. Если хотим познакомиться.

— А кто сказал, что хотим? — Вова лениво потянулся. Позвоночник хрустнул.

Даша посмотрела на него. Долго. Так, что Вова вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Будто она видела что-то у него за спиной — что-то, чего он сам не видел, но оно там было. У него под ложечкой неприятно ёкнуло. Он не подал виду.

— Не хочешь — не ходи. — Сказала она и развернулась. Длинная юбка метнулась по полу, как тень.

— Подожди. — Окликнул её Бабаев. — А ты сама-то кто?

Даша обернулась через плечо. В этом движении было что-то нечеловеческое: медленное, плавное, будто она поворачивалась во сне.

— Конина. Даша. Я в вашей группе.

Вова взял с тумбочки пачку «Явы» — купил в киоске, пока вожатые не видели — и кинул в карман шорт.

— Ладно. Пойдём. Всё равно делать нехуй.

***

Речка оказалась мелкой, тёплой, с илистым дном, которое пружинило под ногами. Вода пахла тиной и рыбой, не той, дохлой, а живой, быстрой. У калитки уже ждали двое из их группы: Алиса Шохина и ещё одна девочка с косичками, которую Вова тут же забыл. Алиса сразу бросилась в глаза. Рыжая, как спичка. Веснушки сплошным ковром от носа до ушей. Глаза серые, с таким прищуром, будто она знает про тебя что-то, чего ты сам не знаешь, и вот-вот расскажет всем, но сначала, получит удовольствие.

— О, явились. — Сказала она, когда мальчики подошли. — А мы уж думали, вы там будете свои пиписьки друг другу показывать.

Бабаев покраснел под веснушками. Краснел он неравномерно: сначала уши, потом шея, потом уже щёки. Тоха опустил глаза и зачем-то принялся разглядывать свою отслоившуюся подошву. Вова хмыкнул.

— Нам показывать нечего. — Сказал он. — А у тебя есть что?

— У меня есть мозги. — Парировала Алиса. — В отличие от некоторых. — Она перевела взгляд с Вовы на Бабаева и обратно. Улыбнулась. Улыбка у неё была быстрая, как взмах ножа.

Даша стояла чуть в стороне, босая, подол юбки закатан, чтобы не мочить. На ногах — сквозь бледную кожу проступали синие вены. Голени тонкие, почти детские. Она разглядывала воду так, будто там плавало что-то, чего остальные не видели.

— Ладно. — Сказала Алиса, хлопнув в ладоши. Хлопок получился громкий, почти мужской. — По порядку. Я — Шохина. Шоха. Только Шоха, не Алиса, не Аля, не Лиса — бесит. Живу в четвёртой комнате с Кониной. Конина — вон, статуя молчаливая. А вы?

Вова назвался Исаком. Сказал, что можно просто Исак — «так короче», добавил он, хотя на самом деле хотел, чтобы его называли не так, как дома. Дома он был Вова, Вовочка, «ёбаный ты рот, Вова». Здесь он хотел быть другим.

Бабаев сказал, что можно Бая: «Бабаев — Бая, логично же». Тоха подумал, почесал затылок, сказал, что можно Тоха, только не «Тохан», а Тоха. «Тохан — это как корейское, а я русский», объяснил он, хотя никто не спрашивал.

— Бая и Тоха. — Алиса засмеялась. — Кролики из одного помёта.

Смех у неё был громкий, раскатистый, настоящий. Но глаза при этом не смеялись. Вова заметил это и почему-то запомнил.

Они зашли в воду по колено. Даша — последней, осторожно, будто проверяла ногой, не утащат ли её за ногу. Алиса первая брызнула в Вову. Вода попала ему в лицо, и он на секунду ослеп. Ответил. Через минуту они уже поливали друг друга с головой, хохоча на весь пляж. Бабаев вытащил диктофон, записал что-то с криками «первый день, ё-моё, первый день», потом спрятал обратно в полиэтиленовый пакет, чтобы не намок. Пакет был завязан узлом — Бая завязывал узлы аккуратно, с каким-то почти болезненным перфекционизмом.

Тоха стоял по грудь в воде и улыбался. Просто улыбался — ничему конкретному, а тому, что его взяли в компанию. Что его назвали «кроликом из одного помёта». Он не был обидчивым.

Квазимодо наблюдал за ними с берега, затягиваясь своей папиросой. Ничего не сказал. Только выдохнул дым в сторону сосен. Дым поднялся вертикально — ветра не было совсем. А в лесу за его спиной было тихо. Слишком тихо. Ни птиц, ни кузнечиков. Только жара и запах смолы.