II. Жребий судьбы
После той тусовки Адель не спала нормально двое суток. Вернее, она ложилась, закрывала глаза и тут же видела серый взгляд, блеск пирсинга и чёрную футболку, которая скрывала слишком много – и одновременно ничего. Она ворочалась, сбивала одеяло, пила воду, смотрела в потолок, считала овец, но Женя стояла перед глазами с этой своей полуулыбкой, от которой у Адель внутри всё переворачивалось.
Настя заметила что-то неладное уже в понедельник утром, когда Адель пришла на пару с синяками под глазами и без своей обычной взрывной энергии.
– Ты надышалась табаком на той квартире? – спросила подруга, косясь на неё через планшет. – Или с кем-то танцевала слишком страстно?
– Со всеми, – отмахнулась Адель, хотя внутри всё кольнуло. Настя попала прямо в цель.
Она не стала рассказывать про Женю. Не потому, что стеснялась – просто не могла подобрать слова. Как объяснить человеку, что ты загорелся чьим-то танцем настолько, что начал носить яркие кофты, лишь бы тебя запомнили? Как рассказать, что месяц искал призрака, а когда нашёл, тот снова исчез, только сильнее зацепив когтями за рёбра?
Адель не умела быть тихой. Не умела ждать. И поэтому всё свободное время между парами она проводила в коридорах факультета хореографии – якобы мимо проходила, якобы искала нужную аудиторию, якобы просто смотрела расписание.
– Ты потерялась? – спросила её какая-то первокурсница с идеальным пучком и вытянутыми носками, когда Адель в пятый раз за день прошла мимо их балетного класса.
– Нет, я Адель, – ответила та с такой улыбкой, будто это всё объясняло.
Первокурсница не поняла, но улыбнулась в ответ – от Адель невозможно было не заразиться её харизмой, даже когда она маячила в чужих коридорах с совершенно безумным блеском в глазах.
К середине недели Адель знала о Жене всё, что можно было выведать неофициальными методами. А это было, честно говоря, не так много.
Евгения Кравец, двадцать лет, факультет хореографического образования и театральной педагогики, третий курс. Танцует с детства, но серьёзно – только последние пару лет. По словам однокурсников, «очень талантливая, но странная». Странная – это слово всплывало часто, но Адель быстро поняла, что оно значит не то, что кажется. Просто Женя не подпускала всех подряд. В своём кругу – среди тех, кому доверяла, – она была совсем другой. Яркой. Харизматичной. С ней смеялись до слёз, с ней спорили до хрипоты, с ней танцевали так, что колени трещали. Но в чужих коридорах она молчала. Становилась почти незаметной – если не знать, куда смотреть.
Она курила. Адель заметила это случайно, выглянув в окно на третьем этаже: Женя стояла под козырьком, ветер трепал её тёмные волосы, в пальцах дымилась сигарета. Но не пила почти никогда – на тусовках брала в руки стакан, но лишь для вида, делала глоток и ставила на стол. Курить – да. Пить – нет.
В общаге не жила, снимала квартиру где-то на окраине. О родителях никто ничего не знал. О личной жизни – тем более.
– Она какая-то замкнутая, — поделилась второкурсница с факультета хореографии, которую Адель угостила кофе в столовой. – Не то чтобы неприятная, но... ты с ней говоришь, а кажется, что она в другом месте находится. Или в другом времени. И ещё она очень сильно пашет. Иногда мне кажется, что она вообще не спит.
Адель слушала и запоминала каждое слово, складывая мозаику. Замкнутая. Трудоголик. Взгляд в себя. Танец как исповедь.
– А с кем она дружит? – спросила Адель, как бы невзначай.
– С Сонькой с их курса. И с парнем каким-то с актёрского. Они всё вместе курят на лестнице, что-то вечно обсуждают.
Странная. Это слово повторялось слишком часто. И Адель оно не отпугивало – наоборот, притягивало, как загадка, которую хочется разгадать. Потому что сама Адель была яркой, понятной, раскрытой книгой – а Женя казалась шифром, который никто не потрудился перевести.
Но было в этой истории что-то ещё. Какая-то неловкость, когда Адель спрашивала слишком прямо. Какая-то пауза перед ответом. Как будто люди, которые знали Женю, что-то недоговаривали.
– Ты её боишься, что ли? – спросила Адель у Соньки, которую наконец выследила после пары.
Сонька – полненькая девушка с розовыми волосами и огромными серьгами-кольцами – посмотрела на Адель так, будто та спросила что-то неприличное.
– Не боюсь. Просто... – она замялась, покрутила серьгу. – Женя она хорошая, правда. Но с ней... тяжело иногда. Она не говорит о себе. Вообще. Я год с ней учусь, а не знаю, где её мама работает. Понимаешь?
– Не понимаю, – честно призналась Адель.
– Ну вот и я не понимаю, – вздохнула Сонька и ушла, оставив Адель в коридоре с чувством, что она нашаривает края пазла, но картинка всё равно не складывается.
В пятницу на паре у дизайнеров случилось то, что перевернуло всё.
– Внимание, – сказала куратор, пожилая женщина с вечным недовольным лицом и идеальным маникюром, который почему-то пугал сильнее её лекций. – В этом семестре у нас совместный проект с факультетом хореографии и театральной педагогики.
Аудитория оживилась. Совместные проекты означали практику, возможность показать себя и, главное, – смену обстановки. Сидеть часами за швейными машинками и рисовать эскизы, конечно, полезно, но нудно. А тут – живые люди, движение, сцена.
– Вы, дизайнеры, работаете в паре с хореографом. Ваша задача – создать костюмы для танцевального номера. Хореограф ставит танец, вы отшиваете одежду, которая соответствует замыслу, теме, музыке. В конце семестра – показ. Защита проекта. Оценка идёт обоим.
– А тема? – крикнул кто-то с заднего ряда.
– Тему хореограф выбирает сам, но вы обсуждаете вместе. Это коллаборация, а не подчинение.
Адель почувствовала, как сердце пропустило удар. Совместный проект. Хореографы. Значит, есть шанс, что...
– Пары будут определяться жеребьёвкой, – продолжала куратор, и Адель выдохнула. – Сегодня в 14:00 сбор в актовом зале. Оба факультета. Приходите все.
Весь оставшийся день Адель не могла найти себе места. Она то ходила по коридору, то пила воду, то рисовала на полях конспекта глаза – серые глаза, которые снились ей уже четвёртую ночь подряд.
– Ты чо больна? – спросил Лёха, наблюдая, как Адель в тысячный раз перекладывает маркеры в пенале.
– Влюблена, – брякнула Настя, не поднимая головы от телефона.
– Заткнись, – беззлобно ответила Адель, и все трое рассмеялись.
Ровно в два часа дня актовый зал был полон. С одной стороны сидели дизайнеры – взлохмаченные, с карандашами за ушами, в пастельных тонах и неоновых акцентах. С другой – хореографы, подтянутые, с идеальными спинами, в чёрных легинсах и спортивных кофтах. Их можно было различить даже по запаху: от дизайнеров пахло кофе и типографской краской, от хореографов – деревом станков и потом после утренней разминки.
Адель сидела в своём углу, между Настей и Лёхой, и машинально крутила голубую линзу – сегодня она была на месте, как всегда. Она обвела взглядом зал, сканируя лица, ища тёмную макушку и пирсинг.
Нашла почти сразу.
Женя сидела в последнем ряду, почти у выхода, одна – отодвинувшись от остальных хореографов на пару стульев. Ноги скрещены, руки сложены на груди, взгляд – куда-то в сторону сцены, мимо всех. Сегодня на ней был серый свитер оверсайз, из-за которого она казалась меньше, чем была на самом деле, и джинсы с закатанными штанинами. Пирсинг в губе блеснул, когда она повернула голову.
Адель смотрела, не отрываясь. Женя ничего не замечала.
– Ты что, гипнотизируешь ту девку в сером? – шепнула Настя, толкая Адель локтем. – Познакомиться слабо?
– Слабо, – призналась Адель, но её губы дрогнули в усмешке. Она не была человеком, который боится знакомиться. Но с Женей всё было иначе. Женя была из другого теста – молчаливая, замкнутая, почти прозрачная. Подойти к ней вот так, при всех – значило спугнуть.
Заведующий хореографов – мужчина лет пятидесяти с военной выправкой и вечным недовольством – поднялся на сцену и рявкнул в микрофон:
– Тишина!
Замолчали все, даже дизайнеры, которые обычно не замолкали никогда.
– Совместный проект – это не шутки. Вы работаете в паре два месяца. Результат – танец и костюмы. Без результата – незачёт. Неважно, с кем вы попали в пару – работаете, стиснув зубы. Если кто-то вылетает по болезни – увы, второй тоже получает незачёт. Вы теперь команда.
По залу прокатился тревожный шёпот.
– Сейчас проведём жеребьёвку, – добавил куратор. – На листочках написаны имена хореографов. Дизайнер вытягивает листок и получает партнёра.
Адель почувствовала, как ладони стали влажными. Она вытерла их о джинсы и посмотрела на Женю. Та сидела всё так же отстранённо, но её пальцы сжались в замок – единственный признак волнения, который Адель успела заметить.
– Начинаем! – объявил куратор.
Вызывали по одному. Дизайнеры тянули листки, зачитывали имена, кто-то радостно вздыхал, кто-то разочарованно хмыкал. Хореографы на своих местах реагировали сдержанно – кивками, поднятыми бровями или лёгкими улыбками. Никто не плакал и не кричал. Дисциплина.
Адель смотрела, как тает стопка листков. Вот уже десять пар. Пятнадцать. Двадцать.
– Адель Шайбакова! – вызвал куратор.
У неё внутри всё оборвалось. Она встала, поправила маллет, бесполезно, волосы торчали во все стороны, и пошла к сцене, чувствуя спиной взгляды. Настя что-то крикнула вслед, Лёха свистнул, но Адель не слышала. Она смотрела на коробку с листочками, которую ей протянул куратор.
– Тяни.
Адель сунула руку. Бумажки шуршали, скользили между пальцев, как живые. Она выбрала одну наугад – ту, которая попала под руку.
Развернула.
«Евгения Кравец».
Сначала Адель не поверила. Прочитала ещё раз. Буквы не менялись. Е, в, г, е, н, и, я. Пробел. К, р, а, в, е, ц.
Сердце забилось где-то в горле. Она подняла голову, осмотрела зал – и увидела Женю. Та сидела в последнем ряду, с тем же невозмутимым лицом, но когда их взгляды встретились, Женя слегка приподняла бровь и... улыбнулась краешком губ. Только на секунду.
– Евгения Кравец, – повторил куратор для протокола.
– Я, – сказала Женя, и её голос – низкий, чуть хрипловатый прозвенел по залу.
Она подняла руку, чтобы все видели, и помахала – лениво, небрежно, как будто это было самым обычным делом.
Их взгляды снова встретились, и на этот раз Адель не отвела глаза. Она смотрела в серую прозрачную глубину и чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое и острое одновременно.
Судьба. Как так? Из сотни возможных пар – именно они. Именно та девушка, которую Адель искала месяц. Именно тот дизайнер с голубой линзой, которую Женя, наверное, даже не запомнила.
Но запомнила саму девушку. Адель была в этом почти уверена. Потому что в глазах Жени мелькнуло что-то похожее на узнавание.
Когда объявили последние пары и всех отпустили, зал взорвался гулом. Дизайнеры и хореографы перемешались, начали искать друг друга, перекрикиваться, обмениваться телефонами. Кто-то сразу начал обсуждать темы, кто-то просто знакомился.
Адель стояла посреди этого хаоса, не зная, куда идти. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за три ряда кресел.
– Шайбакова? – раздалось за спиной.
Адель обернулась.
Женя стояла в двух шагах, засунув руки в карманы джинс. Ближе, чем Адель ожидала. Пирсинг в губе чуть блестел, когда она говорила, и Адель никак не могла оторвать взгляд от этого серебряного шарика.
– Она самая, – выдохнула Адель и улыбнулась своей самой яркой улыбкой – той, которая обычно работала безотказно. – А ты, значит, Евгения Кравец. Загадочная личность всего курса.
Женя не улыбнулась в ответ. Только кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли усталость, то ли ирония.
– Можно просто Женя.
– А меня можно просто Адель, – парировала та. – Но друзья зовут Деля. Если дойдём до друзей.
– Дойдём, – спокойно сказала Женя. – Если проект переживём.
В её голосе не было холодной вежливости. Была лёгкая насмешка, та самая харизма, которую прятали серый свитер и усталые глаза. Адель поняла, что это только начало. Настоящая Женя – не та, что сидит в тени, а та, что выходит на сцену. И Адель очень хотела увидеть её снова.
Они смотрели друг на друга. Адель чувствовала, как воздух между ними становится плотнее – как в тот вечер на тусовке, когда музыка остановилась и осталось только дыхание.
– Так что, давай обменяемся контактами? – предложила Адель, доставая телефон. – Чтобы обсуждать... ну, костюмы, темы, всё такое.
– Давай.
Женя назвала номер, и Адель набрала его дрожащими пальцами. На экране высветилось имя: «Женя К». Аватарка была пустой – серый круг.
– Я напишу, – сказала Адель, пряча телефон в карман джинсов. – Набросаю идеи, покажу тебе. Ты какую музыку любишь?
– Разную, – уклончиво ответила Женя. – Но сразу учти что танец будет не про радость. Если ты готова.
Адель поджала губы. «Не про радость». Что это значит? Но спрашивать прямо она не стала – не время, не место.
– Я готова ко всему, – сказала она и подмигнула голубым глазом. – Я вообще человек-готовность.
Женя наконец улыбнулась – чуть шире, чем раньше. И в этой улыбке, быстрой и мимолётной, Адель увидела то, что искала все эти недели: не холод, не отстранённость, а что-то живое. Тепло, спрятанное под слоями серого свитера и молчания.
– Увидимся, Адель, – сказала Женя и развернулась, чтобы уйти.
– Эй! – окликнула её Адель. – А на тусовку в субботу придёшь? Там музыка будет классная.
Женя обернулась через плечо. Её серые глаза блеснули в свете софитов.
– Не люблю тусовки, – сказала она. – Но если позовёшь... может быть. И Адель.
– А?
– Кофта у тебя сегодня – жесть. Яркая. Я тебя за три квартала заметила.
Адель посмотрела на себя – огромный оранжевый свитер, который она надела специально, сама не зная зачем. И рассмеялась.
– Работает, – сказала она.
Женя улыбнулась уже открыто и ушла, оставив Адель с телефоном в руке и чувством, что всё идёт именно так, как надо.
Она ушла, растворилась в толпе хореографов, и Адель снова осталась смотреть ей вслед, сжимая в руке телефон, в котором теперь был номер Жени.
– Ну что, – сказала Настя, подходя сзади и заглядывая через плечо. – Довольна?
– Пока не знаю, – честно ответила Адель, хотя внутри всё пело. – Но кажется, это будет что-то грандиозное.
Она ещё раз посмотрела на экран. «Женя К». Серый круг вместо лица.
Скоро она узнает всё, что скрывается за этим серым кругом. Скоро они будут вместе репетировать, шить, спорить и танцевать. Судьба дала им полтора месяца.
Адель улыбнулась, спрятала телефон и пошла к выходу, чувствуя, как в груди пульсирует то самое электричество, которое месяц назад заставило её носить эти яркие кофты.
Только теперь оно было сильнее.
__________
Верим в такой исход судьбы?)