Дыхание на двоих//Адель Шайбаковa

Институт искусств имени неизвестно кого - так его называли сами студенты, потому что полное название никто не помнил, а табличка на фасаде была такой старой, что буквы сливались в один декоративный узор. Там учились люди, которые привыкли, что на них смотрят. Танцоры, дизайнеры, музыканты, актёры - каждый считает себя пупом земли, и в этом, пожалуй, было их главное сходство. В остальном же они расходились как лебедь, рак и щука, если бы лебедь носил кожаные штаны, рак - балетные пачки, а щука красил волосы в розовый.

Факультет хореографического образования и театральной педагогики, или попросту «хоряга», держался обособленно. Их можно было узнать по идеальной осанке, вечной усталости в глазах и способности заснуть стоя, прислонившись к станку. Дизайнеры одежды, напротив, спали только на парах, зато ночами шили, рисовали и спорили о том, имеет ли право чёрный цвет считаться цветом, если он - отсутствие цвета. Музыкальный факультет варился в собственном соку, периодически устраивая свои тусовки в подвале, а актёры репетировали на лестницах, потому что им везде нужна драма.

Но по пятницам, когда пары заканчивались, а стипендия ещё не успевала испариться на кофе и сигареты, все эти враждующие кланы собирались в одной из трёх точек: либо в дешёвой забегаловке «Стеклянная рюмочная», либо в сквере за общежитием, либо, если повезёт с погодой и настроением, в съёмной квартире у кого-то из старшекурсников.

Сегодня везло.

Квартира на Пушкинской, третьем этаже, без лифта, с ободранными обоями и продавленным диваном, который помнил ещё выпускников нулевых, была забита под завязку. Кто-то принёс колонку JBL, кто-то две бутылки дешёвого вина и пачку «Парламента», кто-то гитару, на которой никто не умел играть, но все делали умное лицо. Дым стоял непроглядным, хотя окно было распахнуто настежь, и в него влетал холодный октябрьский ветер, перемешанный с запахом прелых листьев и выхлопных газов.

Адель сидела на подоконнике, поджав под себя ногу, и крутила в пальцах одноразовый стаканчик с чем-то кисло-сладким, что её подруга Настя назвала «коктейль», но по факту был просто джин тоником и щедрой порцией апельсинового сока из ближайшей пятёрочки. Короткие тёмные волосы, уложенные в подобие маллета, топорщились после химической завивки, и Адель то и дело поправляла их - скорее по привычке, чем для эффекта. Один её глаз был тёмным, почти чёрным, второй - неестественно голубым, и эта асимметрия притягивала взгляды. Она знала это и пользовалась, как опытный охотник пользуется капканом - небрежно, но с расчётом.

- Адель, ты сегодня вообще танцуешь или так и будешь статуей сидеть? - крикнул через комнату Лёха, третьекурсник-дизайнер, который уже был хорош и потому выглядел как человек, только что пробежавший марафон в шубе.

- Отвали, Леха, - лениво отозвалась Адель, но уголки её губ дрогнули в улыбке. - Я сцену выбираю. Подоконник - это тоже сцена, если правильно подать.

- Сцена для наблюдения? - усмехнулся он, плюхаясь рядом на батарею. - Весь вечер глазеешь в сторону хоряги. Оцениваешь конкурентов или кого-то конкретного?

Адель не ответила. Её взгляд скользнул по комнате, где среди потных тел, громкой музыки и хаоса танцевальных движений мелькали знакомые лица. Хореографы держались своей кучей: они пили аккуратно, потому что завтра у многих была растяжка, но при этом успевали быть в эпицентре любого движа. Их выдавали не только спины и походки, но и какая-то особая манера - даже в очереди за чипсами они умудрялись выглядеть так, будто репетируют.

Адель искала одну.

Она не знала имени. Не знала факультета. Не знала ничего, кроме вспышки - той, что случилась месяц назад. И сейчас, стоило закрыть глаза на секунду, как картинка накрывала с головой, хотя Адель старательно отгоняла её весь день, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Сентябрь выдался тёплым, почти летним. Воздух пах яблоками, прелой листвой и дымом - кто-то притащил мангал, хотя это было строго запрещено, но когда студентов что-то останавливало? Сквер за третьим общежитием превратился в стихийную танцплощадку. Фонари горели вполнакала, и кто-то догадался натянуть гирлянды между деревьями - жёлтые лампочки мерцали, как светлячки в паутине.

Адель пришла с Настей и Лёхой, уже под градусом, но не настолько, чтобы потерять координацию. Она помнила, как ледяной пластиковый стаканчик с чем-то горьким обжигал пальцы, как кроссовки утопали в мокрой траве, и как гитарист с музыкального факультета играл что-то грустное, а потом резко перешёл на бит, и все заорали.

Толпа была плотной, тёплой, чужой и своей одновременно. Кто-то предложил танцевальный баттл - студенты всегда предлагают баттл, когда алкоголь заканчивается, а энергия ещё нет.

Адель не хотела участвовать. Она пришла смотреть.

Она стояла у старого дуба, обхватив стакан обеими руками, и наблюдала, как кружатся пары, как кто-то делает сальто, а кто-то просто тупо дрыгается под музыку - и это было нормально. В Институте искусств все умели танцевать, но никто не умел расслабляться.

И тут вышел первокурсник-музыкант - высокий, худой, с кепкой набекрень - и включил трек. Не тот, что играл до этого.

Он включил «Closer» Nine Inch Nails.

Не ремикс, не кавер, а оригинал, с его пульсирующим синтезатором и голосом, который звучал как шёпот в подушку. Медленный, тягучий, опасный.

И под этот трек из тени - из-за дерева, откуда никто не ждал - вышла ОНА.

Адель не помнила, что было до этого момента. Она не помнила, о чём говорила с Настей, не помнила вкус коктейля, не помнила, как дул ветер. Мир схлопнулся до одной фигуры в чёрном.

Девушка с тёмными волосами, собранными в низкий пучок, из которого выбивались пряди. Белая майка и свободные спортивные штаны. Никакой косметики или почти никакой, потому что Адель заметила только блеск пирсинга в губе, когда та повернулась к свету.

Она не кривлялась. Не пыталась привлечь внимание. Она просто закрыла глаза и начала двигаться, и это было похоже на то, как если бы кто-то открыл вентиль, и из него полилась не вода - свет.

Её руки двигались медленно, как в замедленной съёмке, но каждое движение было точным до миллиметра. Она касалась собственного плеча, шеи, бедра - но не как танцовщица, которая знает, что за ней смотрят. Как человек, который забыл, что на него смотрят. Как будто никого не было. Как будто она танцевала для себя в пустой комнате, а весь сквер, все эти двести человек - просто сон.

Адель подалась вперёд, сама не заметив, как сделала шаг из-под дерева.

Музыка нарастала. Вокал становился громче, бит - навязчивее. И танец менялся вместе с ней. То, что начиналось как плавная меланхолия, превратилось во что-то резкое, почти агрессивное. Девушка упала на колени - так, что земля должна была отозваться болью, но она не поморщилась. Вскочила. Сделала волну грудью, потом бёдрами, потом выбросила руку в сторону зрителей, как будто отталкивала невидимую стену.

И в тот момент, когда она открыла глаза, Адель поняла, что смотрит прямо на неё.

Серые глаза. Прозрачные, как осеннее небо после дождя. В них не было вызова, не было игры. В них была какая-то щемящая правда, от которой у Адель перехватило дыхание - так, будто ей самой наступили на горло.

Они смотрели друг на друга три секунды. Может, пять. Может, целую вечность, пока бит пульсировал в груди Адель, путая ритм сердца с ритмом трека.

А потом музыка кончилась. И девушка просто ушла - растворилась в толпе, как будто её и не было. Ни поклона, ни улыбки, ни взгляда через плечо.

Адель простояла у дуба ещё полчаса, вглядываясь в лица, мелькающие среди деревьев и гирлянд. Но тёмные волосы, белая майка и серебряная искорка пирсинга исчезли.

- Ты кого-то ищешь? - спросила Настя, дёргая её за рукав. - Пойдём, там Лёха уже уронил гитару в лужу, это надо видеть.

- Никого, - ответила Адель, хотя язык присох к нёбу, а внутри всё горело. - Иду.

Она пошла. Но всю дорогу до общежития, и в душе, и засыпая под храп соседки, она видела перед собой серые глаза, которые смотрели прямо в душу, не мигая, не отводя взгляда.

И спросить было не у кого: кто эта девушка? Откуда она? Почему танцует так, будто у неё что-то болит внутри, и танец - единственное лекарство?

- Слышь, народ! - крикнул кто-то из музыкального угла, перекрывая бит. - А давайте баттл! Быстро, пока все не размякли окончательно.

Комната взорвалась одобрительным гулом. Кто-то начал убирать бутылки с середины, кто-то спорить о правилах, кто-то просто радостно материться. В таких спонтанных соревнованиях всегда было что-то от первобытного: множество взглядов на тело и движение, и куча самолюбия.

Адель спрыгнула с подоконника и отставила стакан. Её сердце забилось чаще, хотя лицо оставалось невозмутимым. Она любила такие моменты. Не просто танцевать - а доказывать, что дизайнер может быть не только тем, кто шьёт, но и тем, кто носит. Тем, кто двигается.

- Настя, присмотри за моим стаканом, - бросила она подруге и пошла в круг, расталкивая локтями зевак.

- Адель! Адель пойдёт! - заорал кто-то с дивана, и имя подхватили несколько голосов. Дизайнеры выбрали её не потому, что она была лучшей - она была самой яркой. Вспышка, искра, которая зажигает даже пресную толпу. Энергия била из неё фонтаном: она не умела просто стоять, всегда либо отбивала ритм ногой, либо крутила в руках ручку, либо пританцовывала на месте. Сейчас, в центре круга, она распрямилась, встряхнула маллетом и скрестила руки на груди - ждёт.

- А вы кого? - крикнул ведущий-музыкант в сторону хореографов.

Те переглянулись. Кто-то выкрикнул имя, кто-то засомневался. И вдруг - тишина. Не полная, но такая, какая бывает, когда из толпы выходит человек, и все замолкают не от испуга, а от любопытства.

Она вышла из тени у балкона.

Средний рост, тёмные волосы до плеч, серые глаза, которые в полумраке казались почти прозрачными. Обычная чёрная футболка, широкие штаны, кроссовки. И серия металлических блесток на лице: маленький шарик в левой ноздре, лабрет под нижней губой, чуть смещённый вбок, и что-то ещё, что Адель разглядела только когда та повернулась - пирсинг в языке.

Это была она.

Та самая.

- Евгения, - представил её кто-то из хореографов, и имя повисло в воздухе как брошенная перчатка.

Женя. Её звали Женя.

Она не улыбнулась. Не поклонилась. Просто встала напротив Адель на расстоянии трёх шагов, и смотрела прямо, не мигая. В её взгляде не было вызова - было спокойствие. Спокойствие человека, который уже всё решил про себя и просто ждёт, когда игра начнётся.

Музыка заиграла. Сначала что-то среднетемповое, хип-хоповое, с жирным басом и синкопами. Адель включилась мгновенно: подхватила бит, пошла волной - плечи, грудная клетка, бёдра. Она танцевала не для судей, не для толпы - она танцевала для Жени. «Смотри, - говорило её тело, - я тоже могу. И не просто могу - я умею».

Толпа улюлюкала. Кто-то свистел. Адель поймала ритм, сделала дроп, ушла в пол, вскочила - и закончила на резкой точке, раскинув руки.

Но Женя не аплодировала. Женя шагнула в круг.

И тут музыка сменилась.

Кто-то из музыкантов - видимо, тот самый гений в кепке задом наперёд - решил, что раз баттл, то надо менять треки, проверять на универсальность. Теперь играл не хип-хоп, а что-то более электронное, с пульсирующим синтезатором и ломаным ритмом. Сложный трек. Неочевидный.

Женя закрыла глаза на секунду. Когда открыла - мир для неё, кажется, превратился в чистый ритм.

Она не танцевала. Она разговаривала. Каждый жест был словом, каждый поворот головы - интонацией. Пирсинг блеснул, когда она улыбнулась краем губ - не Адель, а самой себе, внутренней шутке. Пальцы рук, вели невидимую нить. Потом она резко выбросила руку вперёд и все инстинктивно отшатнулись, хотя она никого не трогала.

Сила. В ней была какая-то пугающая, завораживающая сила. Не агрессия - нет. Уверенность. Знание того, что её тело слушается абсолютно, без вопросов. И это знание передавалось зрителям.

Когда Женя закончила, в комнате повисла пауса. Кто-то выдохнул: «Ни хрена себе». Кто-то зааплодировал, но неуверенно - как будто боялся, что это ещё не конец.

Но это был не конец. Потому что ведущий, обалдевший от адреналина, сказал:

- А теперь обе. Вместе.

Адель взглянула на Женю. Та пожала плечами - мол, почему бы и нет.

И музыка заиграла снова - третий трек, медленный, тягучий, почти трип-хоп. Что-то про «Teardrop» Massive Attack, только без вокала, одна пульсирующая мелодия.

Что-то изменилось в воздухе. Атмосфера стала плотнее, как перед грозой.

Адель не знала, как танцевать вместе с тем, кому она только что проигрывала - потому что проигрывала, да, она это признала. Но Женя не смотрела на неё как на соперницу. Женя смотрела как на партнёршу.

Они начали двигаться одновременно.

Сначала осторожно, на расстоянии. Адель - плавное движение рук, Женя - шаг в сторону, как эхо. Адель приблизилась, и Женя не отступила. Их плечи почти коснулись. Потом Адель развернулась, и Женя скользнула за её спиной, и на какой-то миг их пальцы сплелись - случайно? Нет. Это был танец. Управляемый, точный, как хореография, которую не репетировали, но которая случается сама, когда два тела на одной волне.

Адель почувствовала жар, идущий от Жени. У той тоже участилось дыхание - но не от усталости, а от того же странного электричества, которое сейчас пронзило Адель насквозь. Она поймала взгляд серых глаз и в них не было стального спокойствия. В них был огонь. Прятавшийся, стиснутый, но горящий.

Они кружили. Музыка вела их по кругу, и Адель поняла, что не хочет останавливаться. Хочет, чтобы этот момент длился вечно - руки почти касаются, дыхание смешивается, и между ними рождается что-то, чему нет названия. Не дружба, не страсть, не конкуренция. Что-то текучее и опасное.

И в этот момент музыка оборвалась.

Не затихла - оборвалась. Кто-то выдернул шнур из колонки, и повисла оглушительная тишина, в которой было слышно только тяжёлое дыхание двух девушек в центре круга.

Адель смотрела на Женю. Женя смотрела на Адель.

А потом Женя улыбнулась - по-настоящему, открыто, и эта улыбка осветила всё её лицо, сделав его почти неземным. Она развернулась и пошла к своей компании, не оглядываясь.

- Эй! - крикнул кто-то из толпы. - А кто победил?

Но ответа не было. И не нужен был.

Адель стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Толпа вокруг неё снова зашумела, закричала, кто-то хлопнул её по плечу, кто-то протянул стакан. Но она не слышала.

Она смотрела в ту сторону, куда ушла Женя, и видела только край её футболки, мелькнувший среди людей.

- Вот так, - сказала Адель самой себе очень тихо. - Надо же.

Всю оставшуюся ночь, пока кто-то пел под гитару, кто-то целовался в тёмной комнате, а Лёха уснул на кухне головой в миске с чипсами, Адель выискивала глазами тёмную макушку и серебряный блеск пирсинга. Но Женя исчезла. Как будто её и не было. Как будто весь этот танец - электрический, страстный, невозможный - привиделся ей.

Только запах горелого табака и чего-то сладкого остался в лёгких.

И вопрос, на который у Адель пока не было ответа, горел в груди ярче любой голубой линзы.

________

Привяу, снова моя работа))
Я НАКОНЕЦ-ТО РАЗОБРАЛАСЬ КАК ВЫКЛАДЫВАТЬ. Но это ппц геморно, через сайт который у меня оч лагает (