Запретное наследие Блэков

Сириус не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и бездумно следил за тем, как тени от уличных фонарей пляшут на старой штукатурке, создавая причудливые узоры, которые то складывались в лица, то распадались на бесформенные пятна. Он пытался отдышаться после кошмара, но дыхание всё ещё было сбивчивым, а сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Противные азкабанские стражи преследовали его даже спустя два года после побега, продолжая издеваться над его психикой во снах. Он всё ещё чувствовал их холодное присутствие, их шёпот, который проникал в самые глубокие уголки сознания, высасывая всё тепло и надежду. Он сжимал край простыни, и его пальцы дрожали, будто он всё ещё был там, в той камере, где стены сочились сыростью, а воздух был таким холодным, что, казалось, замораживал лёгкие изнутри.

Краем глаза он глянул на листок пергамента, на котором ещё вчера собирался написать письмо крестнику. Дамблдор раз за разом говорил ему писать Гарри, чтобы тот не высовывался и не предпринимал активных действий. Сириус, едва ли считал это возможным, но упрямо писал письма, надеясь, что так хоть ненадолго сможет отгородить крестника от опасности. И у него довольно неплохо получалось. Гораздо проще было заботиться о человеке издалека, чем находиться рядом с человеком и не знать, как помочь ему. Он смотрел на чистый пергамент и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тяжёлое и липкое. Он должен был написать Гарри. Должен был предупредить его о том, что происходит. Но слова не шли. Они застревали в горле, как колючие комки, которые он не мог проглотить.

Он перевёл взгляд на закрытую дверь и подумал о Мириэль. О том, как она изменилась за последние несколько дней. Как её глаза стали глубже, как в них появилась та особенная тень, которую он видел в зеркале каждый день. Она что-то скрывала от него. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Она боялась. Боялась рассказать ему правду. Боялась, что он не поймёт. Боялась, что он отвернётся от неё.

Вопреки словам МакГонагалл, Сириус так и не придумал, чем помочь дочери, и чем больше Мириэль жила в этом доме, тем Блэк больше начал сомневаться в правильности своего поступка поселить дочь здесь. Сбылись слова матери о том, что она последняя носительница древнего проклятия, которое постепенно набирает силу. Он слышал эти слова в голове, и они звучали так же отчётливо, как в тот день, когда Вальбурга прокляла его, выжигая из гобелена. Он тогда не верил ей. Он считал, что она просто хочет причинить ему боль, как делала всегда. Но теперь, глядя на дочь, он начинал понимать, что в словах матери была правда. И эта правда пугала его больше, чем любой кошмар.

Где-то в стороне раздался неуверенный стук, заставивший Блэка взглянуть в сторону двери. Стук был тихим, почти робким, будто тот, кто стоял за дверью, не был уверен, что его ждут. Сириус на мгновение замер, прислушиваясь. Сердце всё ещё колотилось где-то в груди, но он заставил себя успокоиться, глубоко вздохнул и бросил короткое «Войдите». Он наконец поднялся с кровати и удивился, увидев вошедшую в комнату дочь.

Она стояла на пороге, и в её глазах была та особенная неуверенность, которую он видел в ней в первые дни их знакомства. Она сжимала край мантии, и её пальцы слегка дрожали. Она выглядела уставшей, почти сломленной, но в её взгляде была та же искра, которую он видел в ней раньше. Сириус почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он хотел подойти к ней, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Он просто стоял, глядя на неё, и чувствовал, как слова застревают в горле.

- Доброе утро, - удивлённо проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. За всё время, что Мириэль жила на площади, она ещё ни разу не приходила к нему в комнату, предпочитая слоняться по дому. Как и остальные, она принимала участие в уборке, хотя и делала это реже, чем остальные. Гораздо чаще она занималась уроками боевой магии с Тонкс или сидела в саду, вход в который таинственным образом отыскала. - Я что же слишком долго спал и пропустил завтрак?

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неуверенной. Мда, в школе у него получалось шутить куда лучше. В Азкабане он избавился от всей своей юношеской непосредственности, по которой сейчас как никогда скучал. Он чувствовал себя неуклюжим, неловким, будто он снова был тем мальчишкой, который не знал, как говорить с собственным отцом.

- Ты хотел поговорить, - осторожно сказала Мириэль, проходя внутрь комнаты. Её голос был тихим, почти шёпотом, и она смотрела на него с той особенной настороженностью, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя неуверенно. - Вот я и... пришла.

Сириус заметил взгляд, которым дочь осматривала комнату, и усмехнулся. Он проследил за её взглядом и увидел те самые вырезки из журналов, которые он повесил на стену ещё в юности. Девушки в бикини, плакаты квиддичных команд, старые фотографии, на которых он был таким же молодым и безрассудным, как и его дочь сейчас.

- Да, пожалуй, эта комната явно не для детских глаз, - сказал он, кивнув в сторону вырезок. - Я так старался выделиться, что не подумал, что в будущем в эту комнату может войти мой ребёнок.

Мириэль улыбнулась. В детстве, когда Малфои в гневе кричали, что она пошла характером в отца, она представляла его в виде этого бандита или бунтаря, и сейчас понимала, что не ошиблась. Разглядывая полотнище Гриффиндора на стене и другие предметы, явно не вписывающиеся в дом волшебников, помешанных на чистоте крови, она узнавала свой собственный почерк. Отец был бунтарём. И она была такой же.

- Спасибо папочке за характер, - сказала она, и в её голосе появились те самые озорные нотки, которые Сириус так любил в ней. - Ты думаешь, что меня это волнует? Нисколько. Крутой способ самовыражения. Одобряю.

Сириус несколько раз моргнул глазами, а потом рассмеялся, повалившись на кровать. Его плечи сотрясались от смеха, и он чувствовал, как напряжение, которое копилось в нём всё это время, начинает медленно отпускать. Он смотрел на дочь, и в её глазах он видел отражение той самой искры, которую он носил в себе все эти годы.

- Страхи Марлин подтвердились, - сказал он, когда смех наконец стих. - Ты действительно до мозга и костей похожа на меня. Не только внешность ты забрала у меня, Мири. И однако я действительно хотел поговорить. А точнее спросить. Что у тебя с мальчишкой Уизли?

Мириэль смущённо отвела взгляд в сторону. Её щёки покрылись лёгким румянцем, и она сжала край мантии так, что костяшки побелели. Ну конечно, от отца не укрылось то, что она и Фред проводили много времени вместе. С каждым днём скрывать отношения становилось всё сложнее. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и одновременно пугающее. Она не знала, что сказать. Она не знала, как объяснить ему то, что чувствовала.

- Ты не подумай, - примирительно взметнул руки вверх Сириус, заметив её смущение. - Я не против. Просто временами нужно включать отца и говорить всякие нравоучения. Если он обидит тебя, то ему не поздоровится. А так делайте, что хотите, но в пределах разумного. Знаю я, что у мальчишек его возраста в голове.

Мириэль выдохнула. Она уже боялась, что отец начнёт разговор о том, что сейчас было слишком рано начинать отношения. Что она путает дружбу с влюблённостью. Так, во всяком случае, сказала бы Нарцисса. Но Сириус был другим. Он был её отцом. И он доверял ей.

- Эй, я что-то не так сказал? - обеспокоенно сказал Сириус, заметив, как лицо дочери стало напряжённым. Он не хотел обидеть её. Не хватало только обидеть дочь. Они и так мало разговаривали друг с другом, а тут дочь и вовсе могла отгородиться. Он чувствовал, как внутри него поднимается тревога.

- Да дело не в тебе, - сказала Мириэль, и её голос дрогнул. - Просто тяжело осознавать, что я наконец-то свободна. Что моя жизнь теперь другая. Отец - сбежавший преступник, крёстный - оборотень. И никаких Малфоев в моей жизни.

Сириус перевёл взгляд со своих рук на дочь. В её голосе он услышал грустные нотки. Только не понимал, почему. С Римусом она вроде как успела выяснить отношения, и теперь они хоть и редко, но пытаются наладить общение. Неужели она скучает по Малфоям? Неужели она жалеет о том, что ушла?

- Я понимаю, что тебе сложно, - сказал он, и его голос стал мягче. - И можно вернуть тебя домой к Малфоям, просто...

- Что?! - вскричала Мириэль, решив, что ей послышалось. Её глаза расширились, и она почувствовала, как внутри неё поднимается паника. - Пап, не надо. Я просто в шоке с того, что происходит, но не надо возвращать меня к Малфоям. Может, я не идеальная дочь, но не нужно принимать крайние меры. Не нужно возвращать меня...

Она замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не хотела плакать. Не сейчас. Не перед ним. Но слова застревали в горле, и она не могла их проглотить. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то огромное, что-то, что она сдерживала годами. И она не могла больше сдерживать это.

- Ты даже не представляешь, что они со мной делали, - вырвалось у неё, и голос её дрогнул, срываясь на шёпот. - Ты даже не представляешь, каково это - жить в доме, где тебя ненавидят. Где каждый день напоминают, что ты чужая. Что ты не такая, как они.

Сириус замер. Его лицо, только что такое тёплое и улыбающееся, вдруг стало серьёзным, почти каменным. Он смотрел на дочь, и в его глазах появилась та особенная тревога, которую она видела в нём только в самые важные моменты.

- Мириэль, - сказал он, и его голос был тихим, но в нём чувствовалось напряжение. - Что ты имеешь в виду?

Она не могла остановиться. Слова рвались наружу, как вода сквозь прорванную плотину, и она не могла их сдержать. Она чувствовала, как слёзы текут по её щекам, и не вытирала их. Она больше не могла прятать эту боль. Она больше не могла носить её в себе.

- Они били меня, - сказала она, и её голос сорвался. - Люциус бил меня. Каждый раз, когда я делала что-то не так. Когда я не соответствовала его ожиданиям. Когда я осмеливалась перечить ему.

Сириус побледнел. Его руки, до этого спокойно лежавшие на коленях, сжались в кулаки, и она видела, как его костяшки побелели. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что у Мириэль перехватило дыхание.

- Он запирал меня в подвале, - продолжала она, и её голос дрожал. - В темноте. Я помню, как там было холодно. Как стены сочились сыростью. Я сидела там часами, иногда целыми днями. Я слышала, как крысы бегают по полу. Я боялась, что они заползут на меня.

Сириус сделал шаг к ней, но она подняла руку, останавливая его. Она не могла остановиться. Она должна была сказать это. Должна была, чтобы он знал.

- Он сажал меня рядом с оборотнем, - сказала она, и её голос дрогнул. - Во время полнолуния. Я слышала, как тот скребёт стены. Как он рычит. Как он пытается дотянуться до меня сквозь решётку. Я видела его глаза. Жёлтые глаза, которые горели в темноте.

Сириус замер. Его лицо стало белым, как мел, и она видела, как его руки дрожат. Он смотрел на неё, и в его глазах была та особенная пустота, которая появлялась у людей, когда они слышали что-то, что они не могли принять.

- Я боялась, что он вырвется, - продолжала Мириэль, и её голос срывался. - Я боялась, что он убьёт меня. Я слышала его когти, скребущие по камню. Я слышала его дыхание. И я знала, что никто не придёт. Что я одна. Что я всегда буду одна.

Сириус смотрел на дочь, и внутри него что-то ломалось. Он слышал её слова, и каждое из них вонзалось в его сердце, как острое лезвие. Он слышал, как она говорила о том, что Люциус бил её. О том, как он запирал её в подвале, в темноте, где стены сочились сыростью, а крысы бегали по полу. О том, как он сажал её рядом с оборотнем во время полнолуния, заставляя слушать, как тот скребёт стены и рычит, пытаясь дотянуться до неё сквозь решётку. Он слышал каждое слово, и каждое из них разрывало его изнутри.

Сириус чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и горячее. Что-то, что он не чувствовал уже много лет. Злость. Глубокая, первобытная злость, которая заставляла его кровь кипеть, а кулаки сжиматься. Он смотрел на дочь, на её мокрые от слёз глаза, на её дрожащие плечи, и чувствовал, как эта злость захлёстывает его, как волна, которая смывает всё на своём пути. Он не мог остановить её. Он даже не пытался.

- Они заплатят за это, - сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. - Они заплатят за каждую слезу. За каждый страх. За каждую минуту, которую они украли у тебя.

Он повернулся и направился к двери, и его шаги были тяжёлыми, решительными. Он не смотрел на дочь. Он не мог. Если бы он посмотрел на неё, он бы не смог уйти. А он должен был уйти. Он должен был сделать то, что должен был сделать.

- Папа, нет! - крикнула Мириэль, бросаясь за ним. Её голос был полон страха, и она схватила его за руку, пытаясь остановить. - Пожалуйста, не надо. Не ходи туда. Ты не можешь просто так пойти в Малфой-мэнор. Это безумие!

Сириус остановился, но не повернулся к ней. Он стоял, глядя на дверь, и чувствовал, как его дыхание становится тяжелее, как злость пульсирует в его венах, требуя выхода.

- Я должен, - сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. - Я не могу позволить им уйти от ответственности. Я не могу позволить им думать, что они могут делать это и не платить за свои преступления.

- Но они сильнее! - крикнула Мириэль, и её голос дрожал. - Люциус работает в Министерстве. У него есть связи. Если ты придёшь туда, они засадят тебя обратно в Азкабан. Ты не можешь рисковать. Пожалуйста, папа, не делай этого.

Сириус повернулся к ней, и в его глазах была та особенная решимость, которую она видела в нём только в самые важные моменты. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было страха. Только злость. Только холодная, твёрдая решимость.

- Ты думаешь, я боюсь Азкабана? - спросил он, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась сила. - Я уже был там. Я выжил. И я не позволю им делать это с тобой. Я не позволю им думать, что они могут причинять боль моей дочери и оставаться безнаказанными.

Он вырвал руку из её хватки и направился к камину. Мириэль бежала за ним, её шаги гулко отдавались от каменных стен, и она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она видела, как он схватил горсть летучего пороха и бросил его в огонь. Зелёное пламя взметнулось вверх, и он шагнул внутрь.

- Папа, нет! - закричала она, но было уже поздно.

- Малфой-мэнор! - крикнул Сириус, и его голос разнёсся по комнате, как гром.

Пламя поглотило его, и он исчез. Мириэль стояла, глядя на пустой камин, и чувствовала, как внутри неё всё рушится. Она не знала, что делать. Она не знала, как остановить его. Она только знала, что он ушёл. Что он пошёл туда, где его ждала опасность. И что она не могла ничего сделать, чтобы остановить его.

Она стояла, глядя на зелёное пламя, которое медленно угасало, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она не вытирала их. Она просто стояла, чувствуя, как внутри неё разрастается холод.

Сириус вылетел из камина в гостиной Малфой-мэнора, и зелёное пламя взметнулось за его спиной, освещая тёмную комнату языками холодного огня. Он не тратил времени на то, чтобы осмотреться. Он знал, где находится. Он знал, что Люциус должен быть здесь, в своём кабинете, или в гостиной, или где-то ещё в этом проклятом доме. Он чувствовал его присутствие. Он чувствовал его запах - тот самый резкий, дорогой одеколон, которым Люциус всегда пользовался, смешанный с запахом власти и превосходства. И он знал, что не уйдёт, пока не увидит его лицо. Пока не заставит его заплатить за каждую слезу, за каждый страх, за каждую минуту, которую он украл у Мириэль.

Он прошёл через холл, и его шаги гулко отдавались от каменных стен, создавая странное, почти одинокое эхо, которое разносилось по всему дому, будто призраки прошлого приветствовали его. Портреты на стенах, которые он узнал с детства, смотрели на него с высокомерным любопытством, и он чувствовал их взгляды на своей спине. Некоторые из них приоткрыли рты, готовые закричать, но Сириус взмахом палочки заставил их замолчать. Они замерли, их нарисованные глаза расширились от ужаса. Он не обращал на них внимания. Он шёл вперёд, чувствуя, как злость пульсирует в его венах, как она заставляет его кровь кипеть, а кулаки сжиматься до побелевших костяшек.

Люциус стоял в гостиной. Он стоял у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрел на улицу, где за окнами медленно опускалась ночь, укрывая землю тёмным покрывалом. Он выглядел таким же надменным, как всегда - его длинные серебристые волосы были аккуратно зачёсаны назад, мантия сидела идеально, и на его лице застыла та особенная усмешка, которая появлялась у него, когда он чувствовал своё превосходство. Он повернулся, когда услышал шаги, и его глаза встретились с глазами Сириуса. В них не было удивления. Только холодное, выверенное удовольствие. Будто он ждал этого момента. Будто он знал, что Сириус придёт.

- Блэк, - сказал он, и его голос был приторно-сладким, как патока, в которую добавили яд. - Я думал, ты умнее. Что ты не сунешься сюда. Что ты хотя бы попытаешься сохранить ту жалкую свободу, которую тебе дали.

Сириус не ответил. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на Люциуса, и в его глазах была та особенная пустота, которая появляется у людей, когда они перестают чувствовать что-либо, кроме ненависти. Он шагнул вперёд, и его кулак врезался в лицо Люциуса с такой силой, что голова Малфоя мотнулась в сторону, а из разбитого носа брызнула кровь. Удар был глухим, тяжёлым, и звук от него разнёсся по комнате, как выстрел. Люциус отшатнулся, но не упал. Он прижал руку к лицу, и его пальцы окрасились кровью, которая стекала по его безупречной белой рубашке алыми пятнами.

- Ты с ума сошёл, - сказал Люциус, и его голос дрогнул. Он усмехнулся, и в его усмешке было что-то почти восхищённое, будто он наслаждался тем, что происходило. - Ты действительно сошёл с ума. Ты пришёл сюда, чтобы убить меня? Ты думаешь, что я позволю тебе это сделать? Ты думаешь, что ты можешь победить меня?

- Ты позволишь, - сказал Сириус, и его голос был низким, почти рычащим, как у зверя, который вырвался из клетки. - Ты позволишь, потому что ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь всего, что я собираюсь тебе сделать. За каждую слезу моей дочери. За каждый страх, который ты в неё вселил. За каждую минуту, которую ты украл у неё.

Он ударил снова. На этот раз Люциус был готов. Он уклонился, и его рука метнулась к палочке. Сириус перехватил его запястье, и они схватились, как два зверя, которые были заперты в одной клетке. Их дыхание было тяжёлым, сбивчивым, и в комнате слышался только звук их борьбы - глухие удары, сдавленные крики, треск разрываемой ткани. Люциус попытался вырваться, но Сириус держал его мёртвой хваткой.

- Ты думаешь, что можешь победить меня? - прошипел Люциус, и его голос был полон яда. - Ты - никто. Ты - беглый преступник, которого ищет всё Министерство. Ты даже не можешь защитить свою дочь. Ты не смог защитить её тогда, и не сможешь защитить сейчас.

- Заткнись! - зарычал Сириус, и его голос сорвался на крик. Он отшвырнул Люциуса к стене, и Малфой ударился спиной о камень с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он поскользнулся на ковре и едва удержался на ногах. Кровь текла из его разбитого носа, и она падала на белый ковёр тёмными, зловещими пятнами. Его идеальная причёска растрепалась, и длинные серебристые волосы упали на лицо, делая его похожим на безумца.

- Ты не тронешь её больше, - сказал Сириус, и его голос был холодным, как лёд, как дыхание самой смерти. - Ты не тронешь никого из моей семьи. Никогда. Я убью тебя, если ты приблизишься к ней. Я убью тебя, если ты даже посмотришь в её сторону.

Люциус усмехнулся, и в его усмешке было что-то почти безумное. Он стоял, прислонившись к стене, и кровь текла из его разбитого носа, падая на белую рубашку тёмными пятнами. Его глаза горели ненавистью, но в них был и страх - тот самый страх, который появляется у людей, когда они понимают, что их жертва перестала бояться.

- Ты не сможешь остановить меня, Блэк, - сказал он, и его голос дрожал от злости и боли. - Я работаю в Министерстве. У меня есть связи. Я позвоню в Аврорат, и они придут сюда. Они арестуют тебя. Ты вернёшься в Азкабан. И я буду смотреть, как ты гниёшь там, как ты сходишь с ума, как ты теряешь всё, что тебе дорого. Я буду смеяться, когда ты умрёшь там, в одиночестве, забытый всеми.

Сириус смотрел на него, и внутри него что-то щёлкало. Он знал, что Люциус прав. Он знал, что если он останется здесь, его арестуют. Он знал, что он не сможет защитить Мириэль из Азкабана. Но он также знал, что не может позволить ему уйти. Не может позволить ему думать, что он может делать это и оставаться безнаказанным. Что он может причинять боль его дочери и жить дальше, как ни в чём не бывало.

Он подошёл к Люциусу и схватил его за воротник мантии. Он прижал его к стене и посмотрел ему прямо в глаза. Их лица были так близко, что Сириус чувствовал запах крови, смешанный с запахом дорогого одеколона.

- Ты думаешь, что я боюсь Азкабана? - спросил он, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, которая заставляла воздух вибрировать. - Я уже был там. Я выжил. Я провёл там двенадцать лет, и я не сломался. Ты не можешь дать мне ничего, чего я уже не пережил. Ты не можешь запугать меня. Ты не можешь сломать меня. Ты можешь только разозлить меня. И ты уже сделал это.

Он отпустил Люциуса и шагнул назад. Он поднял палочку, и в его глазах была та особенная холодность, которая появляется у людей, когда они готовы сделать то, что должны, когда они переступают черту, за которой уже нет возврата. Свет от люстры отражался в его глазах, делая их почти чёрными, безжизненными.

- Ты не помнишь этого, - сказал он, и его голос был спокойным, почти безразличным, будто он говорил о погоде. - Ты не помнишь, что я был здесь. Ты не помнишь, что я делал. Ты не помнишь ничего. Ты не помнишь, как бил мою дочь. Ты не помнишь, как запирал её в подвале. Ты не помнишь, как сажал её рядом с оборотнем. Ты не помнишь ни единой секунды того, что ты сделал.

Люциус усмехнулся, и в его усмешке было что-то почти злорадное, будто он всё ещё верил, что сможет победить.

- Ты не посмеешь, - сказал он, и его голос дрожал от злости и страха. - Если ты сотрёшь мне память, я не смогу защитить себя. Я не смогу защитить свою семью. Ты не имеешь права делать это. Ты не имеешь права забирать у меня воспоминания.

Сириус смотрел на него, и в его глазах была та особенная решимость, которая появляется у людей, когда они готовы идти до конца, когда они понимают, что обратного пути нет.

- Я имею право на это, - сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь, как клинок, который уже занесён для удара. - Я имею право сделать это ради моей дочери. Ради каждой минуты, которую ты у неё украл. Ради каждой слезы, которую она пролила. Ради того, чтобы она могла жить без страха, без воспоминаний о том, что ты сделал с ней.

Он поднял палочку, и его голос стал громче, когда он начал читать заклинание. Слова были древними, низкими, почти гортанными, и они повисали в воздухе, как тяжёлые цепи, которые затягивались вокруг Люциуса. В них чувствовалась сила, которая заставляла воздух вибрировать, а свечи в канделябрах дрожать, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Люциус смотрел на него, и в его глазах мелькнул страх - настоящий, животный страх, который появляется у людей, когда они понимают, что их жертва сильнее их. Он понял, что Сириус действительно собирается сделать это. Что он не остановится. Что он не отступит.

- Ты пожалеешь об этом, - прошептал он, и его голос сорвался. - Ты пожалеешь. Когда я вспомню, я уничтожу тебя. Я уничтожу твою дочь. Я уничтожу всех, кого ты любишь.

Сириус закончил заклинание, и свет - холодный, серебристый, почти прозрачный - мягко коснулся лица Люциуса. Глаза Малфоя затуманились, и его тело обмякло. Он медленно сполз на пол, и его голова упала на грудь. Он был жив, но его память была стёрта. Он не помнил, что произошло. Он не помнил, что Сириус был здесь. Он не помнил, что он сделал с Мириэль. Он не помнил ни единого удара, ни одного заклинания, ни одной ночи, проведённой в страхе. Всё это исчезло, как дым, как вода, как песок сквозь пальцы.

Сириус стоял над ним, тяжело дыша, и чувствовал, как злость начинает медленно отпускать его. Его руки дрожали, и он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на Люциуса, и внутри него не было удовлетворения. Только пустота - та особенная пустота, которая появляется после того, как ты делаешь то, что должен, но не чувствуешь облегчения. Он знал, что не сможет вернуть то, что сделал. Он знал, что не сможет забыть то, что слышал от дочери. Но он знал, что сделал это. Ради неё.

Он повернулся и направился к камину. Его шаги были тяжёлыми, и он чувствовал, как усталость наваливается на плечи. Он знал, что должен уйти. Он знал, что если останется здесь, то не сможет удержаться от того, чтобы сделать что-то ещё. Он схватил горсть летучего пороха и бросил его в огонь. Зелёное пламя взметнулось вверх, освещая его лицо и отбрасывая длинные тени на стены.

- Площадь Гриммо, 12, - сказал он, и его голос прозвучал хрипло, будто он долго кричал.

Зелёное пламя поглотило его, и он исчез, оставляя Люциуса лежать на полу, без сознания, без воспоминаний о том, что произошло. Он оставлял его с пустотой, которая была хуже любой боли. С пустотой, которая была его наказанием.

Сириус вылетел из камина в Гриммо, 12, и остановился, тяжело дыша. Зелёное пламя медленно угасало за его спиной, и он стоял, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он смотрел на пустую комнату, и внутри него не было облегчения. Только усталость - та глубокая, всепоглощающая усталость, которая появляется после того, как ты сделал всё, что мог, и понял, что этого недостаточно. Он знал, что не сможет вернуть то, что сделал. Он знал, что не сможет забыть то, что слышал от дочери. Но он знал, что сделал это. Ради неё.

Мириэль стояла в дверях, глядя на него. Её глаза были полны слёз, и она дрожала. Она видела его лицо - измученное, бледное, с тёмными кругами под глазами, - и в нём было что-то, чего она не могла понять. Что-то, что заставляло её сердце биться быстрее. Она видела кровь на его руках, на его мантии, и её дыхание перехватило. Она не знала, что он сделал. Она не знала, что он пережил. Но она видела, что он был не в себе. Что-то в его глазах было неправильным, каким-то слишком ярким, почти безумным.

- Папа, - прошептала она, и её голос дрожал. - Ты в порядке? Что ты сделал?

Сириус поднял на неё взгляд, и в его глазах была та особенная пустота, которая появляется у людей, когда они пережили что-то, что изменило их. Он смотрел на неё, и внутри него что-то дрожало. Он хотел сказать ей, что всё хорошо. Он хотел сказать ей, что он сделал это ради неё. Но слова застревали в горле, и он чувствовал, как злость, которую он подавлял всё это время, начинает медленно подниматься на поверхность.

Мириэль не выдержала и бросилась к нему. Она обняла его так крепко, что он качнулся, и её руки сомкнулись вокруг его шеи. Она чувствовала, как его тело напряжено, как его плечи дрожат, и это пугало её больше, чем если бы он плакал. Она не знала, что сказать. Она не знала, как выразить то, что чувствовала. Она просто стояла, прижимаясь к нему, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам.

- Ты мог попасть в беду, - сказала она, и её голос сорвался. - Ты мог вернуться в Азкабан. Ты мог умереть. Пожалуйста, не делай так больше. Пожалуйста.

Сириус стоял неподвижно, чувствуя, как её руки сжимают его, как её тепло разливается по его телу. Он хотел успокоить её. Он хотел сказать ей, что всё будет хорошо. Но внутри него что-то закипало. Что-то тёмное и горячее, что он не мог контролировать. Он чувствовал, как злость, которую он подавлял все эти годы, начинает вырываться наружу, как она затмевает всё остальное.

- Я должен был, - сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. - Я должен был сделать это. Он не имел права делать это с тобой. Никто не имеет права делать это с тобой.

Мириэль отстранилась и посмотрела на него. В его глазах она увидела что-то, чего не видела раньше. Что-то, что заставляло её сердце биться быстрее от страха.

- Папа, - сказала она, и её голос дрожал. - Ты не в себе. Ты должен успокоиться. Пожалуйста.

Сириус смотрел на неё, и внутри него что-то ломалось. Он чувствовал, как злость захлёстывает его, как она заставляет его кровь кипеть, а кулаки сжиматься. Он не мог остановить её. Он даже не пытался.

- Я хотел защитить тебя! - закричал он, и его голос разнёсся по комнате, как удар хлыста. - Я хотел сделать всё, чтобы ты была в безопасности! Чтобы ты больше никогда не боялась! Чтобы ты знала, что я рядом! Что я сделаю всё, чтобы защитить тебя!

Мириэль отшатнулась. Она никогда не видела его таким. Она видела, как он злится, как он ругается на Кикимера, как он спорит с Римусом. Но она никогда не видела его таким - потерянным, сломленным, почти безумным. Она чувствовала, как внутри неё поднимается страх. Она хотела сказать ему что-то, но слова застряли в горле.

- Ты не понимаешь! - продолжал кричать Сириус, и его голос дрожал от злости. - Ты не понимаешь, каково это - знать, что твой ребёнок страдал, а ты не мог ничего сделать! Что ты не был рядом! Что ты не защитил её! Что ты позволил этому случиться!

Он сделал шаг к ней, и она отступила назад. Её спина упёрлась в стену, и она чувствовала, как холодный камень касается её плеч. Она смотрела на него, и в его глазах была та особенная пустота, которая появляется у людей, когда они теряют контроль над собой.

- Папа, - сказала она, и её голос дрожал. - Пожалуйста, остановись. Сейчас ты напоминаешь мне Люциуса.

Сириус замер. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла прочитать. Он видел страх в её глазах. Он видел, как она дрожит. И в этот момент он понял, что он сделал. Он понял, что испугал её. Он понял, что стал тем, кого она боялась.

- Я... - начал он, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё, и внутри него что-то рушилось. Он чувствовал, как злость начинает медленно отпускать его, оставляя после себя только пустоту. - Мириэль... я...

Мириэль не дала ему договорить. Она развернулась и побежала к лестнице. Её шаги гулко отдавались от каменных стен, и она чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она не оглядывалась. Она не хотела видеть его лицо. Она не хотела видеть то, что она сделала.

Она вбежала в свою комнату и захлопнула дверь. Она прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Она чувствовала, как её плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Она не знала, что делать. Она не знала, как исправить то, что произошло. Она только знала, что она испугалась. И что она больше не знала, как смотреть ему в глаза.

Внизу, в гостиной, Сириус стоял неподвижно, глядя на пустую лестницу. Он чувствовал, как внутри него что-то рушится. Он знал, что он сделал. Он знал, что он испугал её. Он знал, что он стал тем, кого она боялась. И он не знал, как это исправить.

Он опустился на колени и уткнулся лицом в ладони. Он не плакал. Он просто сидел, чувствуя, как пустота разливается внутри него. Он не знал, что делать. Он не знал, как вернуть её доверие. Он только знал, что он сделал это. И что он никогда не сможет забыть, как она смотрела на него.