Запретное наследие Блэков

Мириэль не знала, сколько времени прошло с того момента, как поняла, что попала в прошлое. Может быть, минута. Может быть, час. Может быть, целая вечность. Время здесь текло иначе, как густой мёд, который медленно стекает с ложки, растягивая каждое мгновение в бесконечность. Девушка стояла в дверях столовой, глядя на пустые стулья, где только что сидели её предки, и чувствовала, как внутри разрастается странное, почти болезненное чувство. Мириэль была здесь, но не здесь. Она видела их, но они не видели её. Девушка была тенью, которая скользила по коридорам времени, наблюдая за тем, что уже случилось, и не могла ничего изменить.

Мириэль сделала шаг вперёд, и пол под ногами не скрипнул. Он был твёрдым, холодным, но звука не было. Будто девушка ступала не по дереву, а по самой ткани времени, которая не желала выдавать её присутствие. Мириэль провела рукой по косяку двери, и пальцы прошли сквозь дерево, не встретив сопротивления. Она была призраком. Наблюдателем. Тем, кто не мог изменить прошлое, но мог его видеть.

Мириэль вышла из столовой и пошла по коридору. Дом был другим. Он был новым, свежим, без той вековой пыли и сырости, которые девушка чувствовала в своём времени. Стены были покрыты свежей краской, портреты на них улыбались, а не хмурились, и от них исходил мягкий, тёплый свет. Где-то вдалеке слышались голоса, смех, и этот звук казался таким живым, таким настоящим, что у Мириэль защемило сердце. Она пошла на голоса, чувствуя, как внутри неё разливается странное тепло. Она шла по коридору, и её шаги не издавали ни звука, но она чувствовала, как дом живёт вокруг неё, дышит, наполненный надеждой и счастьем.

В гостиной Мириэль увидела их снова. Нокуа и его жена — основатели рода Блэк. Они стояли у окна, и Нокуа обнимал жену за плечи, прижимая к себе. Она смеялась, запрокинув голову, и в этом смехе было столько счастья, что Мириэль на мгновение забыла, как дышать. Светлые волосы женщины струились по плечам, как водопад, и в них играли лучи заходящего солнца, делая их почти золотыми. Она была одета в простое, но изящное платье из тёмно-синего шёлка, и на её шее висело тонкое серебряное ожерелье с маленьким кулоном в виде звезды.

— Ты представляешь, — говорила женщина, и её голос звенел, как колокольчик, — мой отец прислал сову. Он говорит, что если я вернусь, он простит меня. Что он готов принять тебя.

Нокуа усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти нежное. Его пальцы, покрытые массивными серебряными кольцами, сжались на плече жены чуть крепче, будто он боялся, что она может исчезнуть, раствориться в воздухе, как утренний туман.

— И что ты ответила?

Женщина повернулась к нему, и в её карих глазах блеснули озорные искорки. Она взяла его руки в свои и сжала их, и в этом жесте было столько уверенности, что Мириэль почувствовала, как внутри неё разливается тепло.

— Я сказала, что мы уже создали свой род, — ответила женщина, и в её голосе появилась та особенная гордость, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то важном. — Что нам не нужно его прощение. Что у нас есть своя семья. Я сказала ему, что мы не вернёмся. Никогда.

Нокуа наклонился и поцеловал её в лоб, и в этом поцелуе было столько нежности, что Мириэль на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Ты самая смелая женщина, которую я когда-либо знал, — сказал он, и его голос был низким, бархатистым, как старое вино. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — ответила женщина, и в её голосе была та особенная теплота, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то вечном.

Она помолчала, и её лицо вдруг стало серьёзным. Она посмотрела на Нокуа долгим, тяжёлым взглядом, и Мириэль увидела, как её пальцы слегка дрожат. Женщина взяла его руки в свои и сжала их, и в этом жесте было что-то почти молитвенное.

— Нокуа, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Я должна сказать тебе кое-что важное.

Нокуа нахмурился, и в его серых глазах мелькнула тревога. Он взял её лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза. Его пальцы были тёплыми, и она чувствовала, как они слегка дрожат.

— Что случилось? — спросил он, и его голос был мягким, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты напугала меня.

Женщина улыбнулась, но в этой улыбке было что-то, что Мириэль не могла понять. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее. Её глаза наполнились слезами, но она не плакала. Она просто смотрела на него, и в её взгляде было столько любви, что Мириэль почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.

— Я беременна, — сказала она, и её голос дрогнул. — Мы станем родителями.

Нокуа замер. Его лицо сначала ничего не выражало, будто он не понял, что она сказала. А потом его глаза расширились, и на его губах появилась та особенная улыбка, которая появляется у людей, когда они слышат самое важное слово в своей жизни. Его руки, до этого лежавшие на её плечах, начали дрожать.

— Ты... — начал он, и его голос сорвался. — Ты серьёзно?

— Серьёзно, — ответила женщина, и её глаза наполнились слезами. — Мы будем родителями, Нокуа.

Он обнял её так крепко, что она едва могла дышать, и прижал к себе. Его плечи дрожали, и Мириэль видела, как по его щекам текут слёзы. Он не плакал громко. Он просто стоял, прижимая её к себе, и его тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

— Я так счастлив, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. — Я так счастлив, что не могу поверить.

— Я тоже, — ответила женщина, и её голос дрожал от счастья. — Мы создадим семью, Нокуа. Настоящую семью.

Она отстранилась от него и посмотрела в его глаза. Её руки лежали на его груди, и она чувствовала, как бьётся его сердце.

— Как ты думаешь, это будет мальчик или девочка? — спросила она, и в её голосе появилась та особенная мечтательность, которая появляется у людей, когда они думают о будущем.

Нокуа улыбнулся и провёл рукой по её животу. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём было столько нежности, что Мириэль почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Мне всё равно, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным. — Главное, что он будет нашим. Что он будет частью нас.

Женщина рассмеялась, и её смех разнёсся по комнате, как музыка. Она взяла его руку и прижала к своему животу.

— Я хочу, чтобы у нас была дочь, — сказала она, и в её голосе была та особенная решимость, которая появляется у людей, когда они говорят о своих мечтах. — Я хочу, чтобы она была такой же сильной и смелой, как ты.

— А я хочу, чтобы она была такой же красивой и доброй, как ты, — ответил Нокуа, и в его голосе была та особенная теплота, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то важном.

Мириэль стояла неподвижно, глядя на них, и чувствовала, как внутри неё что-то тает. Она видела их любовь, их счастье, их надежду. Она видела начало всего. Начало рода, который она носила в своей крови. Мириэль улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что она сама удивилась себе. Она хотела запомнить этот момент. Она хотела запомнить их такими — счастливыми, любящими, полными надежды.

Она прошла сквозь стену и оказалась в коридоре. Время вокруг неё снова изменилось, но она чувствовала, что может контролировать это движение. Она пошла дальше, и перед ней проносились дни и ночи, как кадры старого кино. Она видела, как Нокуа и его жена готовили дом к рождению ребёнка. Видела, как они смеялись, выбирая имя для будущего малыша. Видела, как они спорили о том, какая комната будет лучше для детской.

Она остановилась у двери в гостиную и заглянула внутрь. Нокуа стоял у гобелена, который только начинали ткать. На столе лежали золотые нити, и он старательно выводил на ткани первые имена. Его пальцы двигались медленно, аккуратно, будто он создавал не просто гобелен, а историю, которая будет жить вечно. Свечи в комнате мягко мерцали, отбрасывая на стены тёплые, золотистые тени, и в этом свете лицо Нокуа казалось почти святым.

— Что ты делаешь? — спросила его жена, подходя сзади и обнимая его за плечи. Её руки обвились вокруг его шеи, и она прижалась щекой к его спине. Она чувствовала, как бьётся его сердце, и это успокаивало её.

— Я создаю наш род, — ответил Нокуа, и в его голосе была та особенная гордость, которая появляется у людей, когда они создают что-то важное. — Я хочу, чтобы наши дети и их дети знали, откуда они пришли. Чтобы они знали, что их предки были сильными и смелыми.

Женщина заглянула ему через плечо и улыбнулась. На гобелене уже были вытканы два имени — её и его. Они были написаны золотыми нитями, и они блестели в свете свечей, как маленькие звёзды. Каждая буква была выведена с такой тщательностью, будто Нокуа вплетал в ткань не просто нити, а саму свою душу.

— Нокуа Блэк, — прочитала она, и в её голосе была та особенная гордость, которая появляется у людей, когда они слышат своё имя, вписанное в историю. — И Ирма Блэк. Мы будем здесь всегда.

— Всегда, — повторил он, и в его голосе была та особенная уверенность, которая появляется у людей, когда они верят в вечность.

Он повернулся к ней и поцеловал её. Это был нежный, долгий поцелуй, в котором было столько любви, что Мириэль почувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она не вытирала их. Она просто стояла и смотрела, чувствуя, как внутри неё что-то меняется.

— Как ты думаешь, сколько имён будет на этом гобелене? — спросила Ирма, когда они отстранились друг от друга. Её глаза блестели, и она смотрела на гобелен с такой нежностью, будто это был их ребёнок.

— Много, — ответил Нокуа, и в его голосе была та особенная мечтательность, которая появляется у людей, когда они думают о будущем. — Наши дети, их дети, их внуки. Наш род будет расти, Ирма. И он будет помнить нас всегда.

Мириэль подошла ближе к гобелену и провела пальцами по вышитым именам. Её пальцы прошли сквозь ткань, но она чувствовала тепло, которое исходило от золотых нитей. Она знала, что этот гобелен будет висеть в этом доме столетиями. Что на нём появятся сотни имён. И что некоторые из них будут выжжены. Но сейчас, в этот момент, он был новым и чистым. Символом надежды. Символом начала.

— Знаешь, — сказала Ирма, отходя от гобелена и садясь в кресло у камина. Её платье мягко шуршало, когда она двигалась, и она поправила складки, устраиваясь поудобнее. — Я думаю, что наш сын будет похож на тебя. Таким же высоким и сильным. С такими же серыми глазами.

— А если это будет дочь? — спросил Нокуа, садясь напротив неё и беря её руки в свои. Его пальцы гладили её ладони, и она чувствовала, как тепло разливается по всему телу.

— Тогда она будет похожа на меня, — ответила Ирма, и в её голосе была та особенная теплота, которая появляется у людей, когда они говорят о своих мечтах. — Она будет такой же упрямой и своенравной. Ты будешь с ней мучиться. Она будет спорить с тобой по каждому поводу и никогда не признавать своей вины.

Нокуа рассмеялся, и его смех разнёсся по комнате, как музыка. Он сжал её руки и поднёс их к своим губам, целуя каждый пальчик.

— Тогда я буду самым счастливым человеком на свете, — сказал он, и в его голосе была та особенная искренность, которая появляется у людей, когда они говорят правду. — Я буду рад каждой минуте, проведённой с ней. Даже если она будет сводить меня с ума.

Ирма улыбнулась, и в её улыбке было столько счастья, что Мириэль почувствовала, как у неё защемило сердце.

— А если это будет мальчик? — спросила она, и в её голосе появилась та особенная игривость, которая появляется у людей, когда они дразнят друг друга.

— Тогда он будет таким же упрямым, как я, — ответил Нокуа, и в его голосе была та особенная гордость, которая появляется у людей, когда они говорят о себе. — И ты будешь с ним мучиться.

— Я готова к этому, — сказала Ирма, и в её голосе была та особенная решимость, которая появляется у людей, когда они готовы идти до конца. — Я готова ко всему, что угодно, лишь бы быть с тобой.

Мириэль смотрела на них, и внутри неё что-то сжималось. Она знала, что у них будет сын. И что этот сын станет тем, кто продолжит род. Но она также знала, что их любовь не выдержит испытания временем. Что их надежды превратятся в одержимость. Что их мечты станут проклятием.

Она пошла дальше, и время снова изменилось. Теперь она стояла в той же комнате, но всё было иначе. Стены стали старше, краска начала облупляться, и в воздухе появился тот самый запах пыли и вековой сырости, который она знала. Мириэль шла по коридору, и перед ней проносились годы. Она видела, как рождались дети, как они росли, как они становились взрослыми. Видела, как род Блэк рос и креп, и вместе с ним росла и одержимость чистотой крови.

Она остановилась у одной из дверей. За ней слышались голоса. Два голоса — мужской и женский. Они спорили о чём-то, и в их голосах чувствовалось напряжение. Мириэль прислушалась, и её сердце забилось быстрее. Она узнала голос Нокуа, но он звучал иначе — старше, холоднее, жёстче.

— Ты не понимаешь, — говорил Нокуа, и его голос был резким, почти грубым. — Если мы позволим им войти в наш род, мы потеряем всё. Всё, что мы построили.

— Они наши дети, — отвечала Ирма, и её голос дрожал. — Мы не можем вычеркнуть их из нашей жизни только потому, что они любят не тех людей. Они любят маглов, Нокуа. Это не преступление.

— Это преступление, — сказал Нокуа, и в его голосе появилась та особенная холодность, которая появляется у людей, когда они готовы пожертвовать всем ради своих убеждений. — Ради чистоты крови. Ради будущего рода. Мы должны защитить то, что мы создали.

— Но они же наши дети! — воскликнула Ирма, и её голос сорвался на крик. — Ты не можешь просто вычеркнуть их из нашей жизни!

— Могу, — ответил Нокуа, и его голос был холодным, как лёд. — Я уже сделал это. Они больше не часть нашей семьи. Они сами выбрали свою судьбу.

Мириэль вошла сквозь дверь и увидела их. Нокуа стоял у окна, и его лицо было каменным, почти безжизненным. Его глаза, когда-то такие тёплые и живые, теперь были холодными, как сталь. Ирма стояла напротив него, и её лицо было бледным, почти белым. Она держала в руках письмо, и её пальцы дрожали. Её светлые волосы, когда-то такие красивые, теперь были седыми и тусклыми, и в её глазах не было той искры, которую Мириэль видела раньше. Только боль.

— Ты не сделаешь этого, — сказала Ирма, и её голос сорвался. — Ты не вычеркнешь их из рода.

— Я уже сделал это, — ответил Нокуа, и его голос был холодным, как лёд. — Они больше не часть нашей семьи. Они сами выбрали свою судьбу.

Ирма уронила письмо на пол, и оно упало с тихим шорохом. Она повернулась и выбежала из комнаты, и её шаги затихли в коридоре. Мириэль смотрела ей вслед, и внутри неё что-то сжималось. Она знала, что это было началом конца. Началом того, что превратило род Блэк в то, чем он стал.

Мириэль пошла дальше. Время снова изменилось. Теперь она стояла в комнате, где за столом сидели люди, и их лица были серьёзными, почти мрачными. Они обсуждали что-то важное, и в их голосах чувствовалась та особенная решимость, которая появляется у людей, когда они готовы идти до конца. Мириэль узнала среди них Нокуа. Он сидел во главе стола, и его лицо было жёстким, почти жестоким. Его волосы, когда-то тёмные и густые, теперь были седыми, и на лице появились глубокие морщины, которые делали его похожим на старого, уставшего человека.

— Мы должны сохранить чистоту крови, — говорил Нокуа, и его голос был твёрдым, почти жёстким. — Это единственный способ сохранить нашу силу. Мы не можем позволить, чтобы наши дети смешивались с теми, кто недостоин нашей крови.

— Но это же бесчеловечно, — возражал один из мужчин, и его голос дрожал. — Мы не можем уничтожать целые семьи только потому, что они не такие, как мы. Они тоже люди.

— Они не такие, как мы, — сказал Нокуа, и в его голосе появилась та особенная уверенность, которая появляется у людей, когда они считают себя правыми. — Они ниже нас. Они не достойны нашей крови. Мы должны защитить то, что мы создали. Ради будущего. Ради рода.

— А что насчёт любви? — спросила женщина, сидевшая рядом с ним. Мириэль узнала её. Это была та самая женщина, которую она видела раньше. Её лицо было бледным, почти белым, и в её глазах была пустота, которую Мириэль видела в глазах многих Блэков. — Что насчёт того, что мы когда-то любили друг друга? Что мы создали этот род вместе?

Нокуа посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было тепла. Только холод.

— Любовь — это слабость, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась сила. — Мы не можем позволить себе быть слабыми. Мы должны быть сильными. Ради рода.

— Как ты можешь так говорить? — спросила Ирма, и её голос дрожал. — Ты ведь любил меня. Ты любил наших детей. Как ты можешь называть это слабостью?

— Потому что это было слабостью, — ответил Нокуа, и его голос был холодным, как лёд. — Я думал, что любовь может спасти нас. Но она только уничтожила нас. Она сделала нас слабыми. Я не хочу, чтобы наши потомки повторяли наши ошибки.

Ирма опустила голову, и Мириэль видела, как по её щекам текут слёзы. Она не плакала громко. Она просто сидела, глядя в пустоту, и её плечи дрожали. Мириэль хотела подойти к ней, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но она знала, что не может.

Мириэль пошла дальше, и время снова изменилось. Теперь она стояла в комнате, где на кровати лежала женщина. Она была бледной, почти белой, и её дыхание было тихим, почти беззвучным. Рядом с ней стоял мужчина, и его глаза были полны слёз. Мириэль узнала его. Это был один из сыновей Нокуа. Тот самый, которого вычеркнули из рода.

— Не уходи, — шептал он, и его голос дрожал. — Пожалуйста, не уходи.

— Я должна, — ответила женщина, и её голос был слабым, почти невесомым. — Но я буду смотреть на тебя. Я буду ждать тебя. Всегда.

Она закрыла глаза, и её дыхание остановилось. Мужчина опустился на колени и уткнулся лицом в её руку. Он не плакал. Он просто сидел, глядя на неё, и в его глазах была пустота, которую Мириэль видела в глазах многих Блэков. Она знала, что это была его жена. Она знала, что после её смерти он станет другим. Холодным. Жестоким. Одержимым.

Мириэль пошла дальше, и перед ней проносились столетия. Она видела свадьбы и похороны. Видела рождения и смерти. Видела, как род Блэк рос и креп, и вместе с ним росла и их одержимость чистотой крови. Она видела, как они вычёркивали из рода тех, кто осмеливался перечить им. Как они уничтожали тех, кто был не таким, как они.

Она остановилась у гобелена. Он уже не был новым. На нём было множество имён, написанных золотыми нитями. Но Мириэль заметила, что некоторые имена были выжжены. На их месте остались тёмные, обугленные пятна. Она провела пальцами по одному из них и почувствовала холод. Она знала, что это был не просто гобелен. Это была история. История рода, который начался с любви и надежды, но превратился в одержимость и ненависть.

Она провела пальцами по выцветшей ткани, и в этот момент она услышала голос. Он был тихим, почти шёпотом, но она узнала его. Это был голос женщины с браслетом.

— Ты видишь, как всё началось, — сказала женщина, и её голос доносился откуда-то издалека. — Но ты не знаешь, как это закончится.

Мириэль повернулась и увидела её. Женщина стояла у окна, и её лицо было спокойным, почти умиротворённым. На её запястье браслет из костей поблёскивал в лунном свете, отбрасывая на стены странные, причудливые тени. Её глаза были тёплыми, карими, и в них была та же боль, которую Мириэль видела раньше.

— Что случилось? — спросила Мириэль, и её голос дрожал. — Почему они стали такими? Почему их любовь превратилась в ненависть?

Женщина посмотрела на неё, и в её глазах была та же боль, которую Мириэль видела раньше.

— Они боялись, — сказала женщина, и её голос был мягким, почти нежным. — Они боялись потерять то, что имели. Они боялись, что их сила исчезнет, если они позволят другим войти в их род. Они боялись, что их кровь будет разбавлена. И этот страх превратился в одержимость. В ненависть. В проклятие.

Мириэль смотрела на неё, и внутри неё что-то дрожало.

— Но они не должны были быть такими, — сказала Мириэль. — Они могли быть другими.

— Могли, — согласилась женщина, и в её голосе была грусть. — Но они выбрали страх. Они выбрали ненависть. И это погубило их.

Она замолчала, и её глаза уставились куда-то в пустоту.

— Но ты можешь быть другой, Мириэль, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Ты можешь выбрать любовь. Ты можешь сломать это проклятие.

Мириэль смотрела на неё, и внутри неё что-то менялось. Она не знала, что сказать, но знала, что это был момент выбора. Она могла продолжить наблюдать, или она могла попытаться что-то изменить. Но она знала, что не может изменить прошлое. Она могла изменить только будущее.

Она хотела спросить ещё что-то, хотела понять, что значит этот выбор, но слова застряли в горле. Она чувствовала, как реальность вокруг неё начинает меняться, как краски на старой картине, которые обретают новую жизнь. Она чувствовала, как сон начинает отпускать её, возвращая обратно в мир, где она проснулась.

Женщина улыбнулась, и в её улыбке было что-то тёплое, почти нежное.

— Возвращайся, Мириэль, — сказала она, и её голос доносился уже издалека, будто она говорила из другого мира. — Мы ещё увидимся. Когда ты будешь готова.

Мириэль закрыла глаза, чувствуя, как её сознание плывёт, как она медленно возвращается в реальность. Она чувствовала, как холодный воздух касается её лица, как мягкое одеяло укрывает её тело. Она чувствовала, как её сердце бьётся ровно и спокойно.

Она открыла глаза.

Она лежала в своей кровати в Гриммо, 12. За окном был серый, пасмурный день, и свет пробивался сквозь шторы, ложась на пол бледными, размытыми пятнами. В комнате было тихо, только старый дом скрипел и вздыхал вокруг неё, будто он тоже просыпался после долгого сна.

Мириэль села на кровати и провела рукой по лицу, стирая остатки сна. Она чувствовала себя уставшей, но спокойной. Внутри неё было странное, почти забытое чувство — чувство, что она увидела что-то важное. Что она стала частью чего-то большего.

Она посмотрела на свою ладонь. На ней не было отпечатка. Но она знала, что это был не просто сон. Это было прошлое, которое ожило вокруг неё. И она была частью этого прошлого.

Мириэль стояла в дверях столовой, глядя на пустые стулья, и чувствовала, как внутри неё медленно утихает тот холод, который проник в самую душу во время путешествия в прошлое. Она всё ещё видела перед глазами лица Нокуа и Ирмы — их счастливые улыбки, их любовь, их надежду. И она видела, как эта любовь превратилась в ненависть. Как их надежда стала проклятием. Девушка провела рукой по лицу, стирая несуществующие слёзы, и глубоко вздохнула. Воздух в доме был тяжёлым, пропитанным пылью и вековой сыростью, но он был настоящим. Она была здесь. В своём времени.

Мириэль сделала шаг вперёд и вышла из столовой в коридор. Её ноги слегка дрожали, и она чувствовала, как усталость наваливается на плечи, тяжелая, почти осязаемая. Она шла по длинному, тёмному коридору, и её шаги гулко отдавались от каменных стен, создавая странное, почти одинокое эхо. Портреты на стенах, которые она теперь знала лично, смотрели на неё с высоты своих рам, и Мириэль чувствовала их взгляды на своей спине. Она не оборачивалась. Она не хотела видеть их сейчас. Не после того, что она узнала.

— Мириэль!

Девушка вздрогнула и остановилась. Голос был знакомым, тёплым, и он вырвал её из того оцепенения, в котором она находилась. Мириэль повернулась и увидела Гермиону. Та стояла в конце коридора, держа в руках стопку старых книг, и смотрела на подругу с той особенной тревогой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что с кем-то из её друзей что-то не так.

— Ты в порядке? — спросила Гермиона, подходя ближе. Её глаза внимательно осматривали лицо Мириэль, и в них было искреннее беспокойство. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

Мириэль сглотнула и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и кривой.

— Всё нормально, — ответила она, и её голос прозвучал хрипло, будто она долго молчала. — Просто... не выспалась.

Гермиона нахмурилась, но не стала настаивать. Она знала Мириэль достаточно хорошо, чтобы понимать, когда та не готова говорить. Вместо этого она протянула ей одну из книг, которые держала в руках.

— Держи, — сказала она, и в её голосе появились привычные нотки деловитости. — Миссис Уизли сказала, что сегодня мы должны разобрать библиотеку на втором этаже. Там столько хлама, что я даже не знаю, с чего начать. Она сказала, что мы должны освободить комнату до обеда.

Мириэль взяла книгу и посмотрела на неё. Это был старый, потрёпанный том с выцветшим корешком, и она почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Она видела эту книгу раньше. В прошлом. Она лежала на столе в библиотеке, когда Нокуа и Ирма спорили о том, как назвать своего первого ребёнка. Мириэль провела пальцами по выцветшей обложке и почувствовала, как по её спине пробежал холодок.

— Сегодня? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Мы должны начать сегодня?

— Да, — ответила Гермиона, и в её голосе послышалось нетерпение. — Миссис Уизли сказала, что если мы не начнём сейчас, то никогда не закончим. Там столько всего, что нужно выбросить, и она хочет, чтобы мы всё перебрали.

Мириэль кивнула и последовала за подругой. Они прошли по коридору, и Мириэль чувствовала, как каждый шаг даётся ей с трудом. Она всё ещё видела перед глазами лица Нокуа и Ирмы, слышала их голоса, их смех. Она слышала, как Ирма говорила Нокуа о своей беременности, и как он обнимал её, и как они строили планы на будущее. И она слышала, как они спорили, и как их любовь превращалась в ненависть.

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — спросила Гермиона, когда они спустились вниз и направились в столовую. — Ты какая-то бледная.

— Я в порядке, — ответила Мириэль, и в этот раз голос её прозвучал твёрже. — Просто много мыслей.

Они вошли в столовую, и Мириэль почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Комната была такой же, как и в прошлом, но теперь она была старой, пыльной, и в воздухе пахло вековой сыростью. За столом сидели Рон и Сириус. Рон, как всегда, с жадностью набросился на еду, а Сириус сидел, задумчиво помешивая чай в чашке. Он поднял голову, когда они вошли, и его глаза встретились с глазами Мириэль.

— Доброе утро, — сказал он, и в его голосе была та особенная теплота, которая появлялась у него, когда он смотрел на дочь. — Как спалось?

Мириэль хотела сказать ему правду. Она хотела рассказать ему о том, что видела. О Нокуа и Ирме, о том, как их любовь превратилась в ненависть, о том, как их одержимость чистотой крови погубила их род. Она хотела сказать ему, что она была там. Что она видела их. Что она знает, как всё начиналось.

Но она не могла.

Слова застряли в горле, и она просто покачала головой, садясь за стол.

— Нормально, — ответила она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Просто устала.

Сириус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Он хотел спросить её о чём-то, но передумал в последний момент. Вместо этого он просто кивнул и вернулся к своему чаю.

Мириэль сидела за столом, глядя на тарелку с едой, и не чувствовала голода. Она смотрела на Сириуса, и внутри неё что-то дрожало. Она хотела рассказать ему. Она хотела, чтобы он знал, что она видела. Но она боялась. Она боялась, что он не поймёт. Боялась, что он подумает, что она сошла с ума. Боялась, что он не захочет знать правду.

Она думала о том, что сказала женщина с браслетом: «Ты можешь быть другой. Ты можешь выбрать любовь. Ты можешь сломать это проклятие». Но как она может сломать проклятие, если она даже не знает, с чего начать? Как она может быть другой, если она не знает, как?

Она смотрела на Сириуса, и в его глазах она видела отражение той же боли, которую чувствовала сама. Он тоже был частью этого проклятия. Он тоже страдал от него. И она не хотела добавлять ему ещё больше боли.

— Мириэль? — Гермиона тронула её за руку, и Мириэль вздрогнула. — Ты в порядке? Ты не притронулась к еде.

— Я не голодна, — ответила Мириэль, и её голос прозвучал глухо. — Я просто... я пойду наверх. Мне нужно подумать.

Она поднялась из-за стола и направилась к выходу. Она чувствовала на себе взгляды Сириуса и Гермионы, но не оборачивалась. Она не хотела видеть их лица. Она не хотела отвечать на их вопросы.

Она поднялась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом. Она шла по коридору, и её шаги гулко отдавались от каменных стен. Она остановилась у двери в свою комнату и открыла её. Внутри было тихо и темно, и она почувствовала, как усталость наваливается на плечи.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она смотрела на кровать, на старые обои, на выцветший ковёр, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и тяжёлое. Она знала, что должна была рассказать отцу. Она знала, что он имел право знать. Но она не могла. Не сейчас.

Она подошла к кровати и села на край. Она смотрела на свои руки, и они дрожали. Она сжимала их в кулаки, и чувствовала, как ногти впиваются в ладони. Она пыталась успокоиться, но не могла.

Она думала о Нокуа и Ирме. О том, как они любили друг друга. О том, как они строили планы на будущее. О том, как их любовь превратилась в ненависть. О том, как их надежды стали проклятием.

И она думала о том, что она могла бы быть другой. Что она могла бы сломать это проклятие. Что она могла бы выбрать любовь.

Но она не знала, как.

Она легла на кровать и закрыла глаза. Она чувствовала, как сон накрывает её, как тёплое одеяло. Она не хотела спать. Она боялась, что снова увидит их. Но она не могла бороться с усталостью.

— Прости, папа, — прошептала она, проваливаясь в сон. — Прости, что я не могу рассказать тебе правду.

И снова накрыла тьма, и снова она оказалась там — в прошлом, где всё только начиналось.