Запретное наследие Блэков

Серый лондонский свет сочился сквозь гриммовские окна, пробиваясь сквозь наслоения вековой грязи. В этой комнате даже утро пахло пылью и одиночеством.

Мириэль сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. Волосы, которые она не расчёсывала со вчерашнего дня, спутались и падали на лицо тяжёлыми прядями. Под глазами залегли тени - она не сомкнула век за всю ночь.

За дверью ходили.

Тяжёлые, сбивчивые шаги приближались к её комнате, замирали на мгновение - она слышала, как скрипнула половица под его весом, - а потом отступали. Снова и снова. Как маятник, который не может остановиться.

Мириэль слышала его дыхание сквозь дубовую дверь - прерывистое, с хрипотцой, как у человека, который сдерживает то, что рвётся наружу. Она слышала, как он поднимает руку, чтобы постучать, - лёгкий шорох манжеты о дерево - и как опускает, не решившись.

Ей хотелось встать. Открыть. Сказать: «Всё в порядке. Я понимаю».

Но стоило ей разжать пальцы, которыми она вцепилась в одеяло, как перед глазами вставало вчерашнее. Его лицо, когда он на неё закричал. Пустота в глазах - не злая, нет, хуже: никакая. Будто она исчезла для него. Будто стала частью стены, которую он просто не замечал.

Она опускалась обратно. Прятала лицо в коленях. И снова слушала, как его шаги уходят в конец коридора - глухо, тяжело, будто он тащил за собой весь мир.

Внизу что-то происходило - она слышала это сквозь половицы. Голоса переплетались, звенели тарелки, хлопала дверца шкафа. Рон что-то рассказывал с набитым ртом - судя по тому, как Гермиона перебивала его каждые две секунды, он опять говорил с едой. Миссис Уизли командовала у плиты, голос её звенел, как натянутая струна. Где-то смеялся Джордж - тем особым смехом, который означал, что он только что провернул очередную шутку.

Этот шум казался Мириэль бесконечно далёким. Будто она смотрела на чужую жизнь через толщу мутной воды.

В дверь постучали - тихо, почти робко. Три коротких удара костяшками, и пауза, полная ожидания.

- Мириэль, - голос Гермионы был приглушённым, она явно прижималась щекой к дверному косяку, как делала всегда, когда хотела говорить по душам. - Я принесла тебе завтрак. Можно войти?

Мириэль хотела сказать «нет». Но горло пересохло, и вместо этого из него вырвалось хриплое:

- Входи.

Дверь приоткрылась с протяжным скрипом - старые петли всегда ныли по утрам. Гермиона вошла, осторожно балансируя подносом, на котором дымилась тарелка с яичницей, лежали два тоста, маслёнка, чашка чая - Мириэль уловила запах мяты и мелиссы.

Гермиона поставила всё на тумбочку, и только тогда Мириэль заметила, что подруга не просто принесла завтрак - она специально надела свою тёмно-синюю кофту с высоким воротом, ту самую, в которой обычно ходила на серьёзные разговоры. Боевая броня Гермионы.

Она села на край кровати, сдвинув в сторону подушку, и не стала ничего говорить. Просто взяла ладонь Мириэль в свои - пальцы Гермионы были тёплыми, чуть влажными от чашки, и сжала их. Крепко. Так, что Мириэль почувствовала, как под её кожей бьётся пульс.

Они сидели так минуту, может, две. В комнате пахло чаем и старой бумагой - от книжных шкафов, которые стояли здесь ещё при Вальбурге.

- Он всю ночь стоял под дверью? - спросила Гермиона наконец. Голос её звучал ровно, без жалости - только констатация факта.

- Не всю, - ответила Мириэль, глядя в стену. - Часами. Я слышала, как он дышит. Как он вздыхает. Как трогает ручку двери, но не поворачивает.

Гермиона кивнула, будто ожидала услышать именно это.

- Внизу он выглядит хуже, чем ты. - Она помолчала, потом добавила: - Миссис Уизли несколько раз подкладывала дрова в камин. Он сидел в кресле, смотрел на огонь, но не замечал, что огонь гаснет. Она сказала ему: «Сириус, ты сгоришь». А он ответил: «Я уже сгорел».

Мириэль вздрогнула. Пальцы её дрогнули в руке Гермионы.

- Я не знаю, что делать, - сказала она, и голос её прозвучал глухо, будто она говорила из-под воды. - Я хочу поговорить с ним. Но каждый раз, когда я открываю рот, я вижу его глаза. Такими они были вчера - пустыми. Я не узнала его.

- Он испугался, - сказала Гермиона. - Не того, что ты сделала. А того, что внутри него живёт не только Блэк, но и его мать. Он смотрел на тебя и видел не дочь, а то, что мог тебе передать.

- Ты не знаешь этого.

- Знаю. - Гермиона отпустила её руку, подалась вперёд, и голос её стал твёрже, почти жёстким. - Он сам сказал мне на кухне. Я не хотела лезть, но он подошёл и сказал: «Гермиона, я сломал всё, что можно сломать. Скажи ей, что я не хотел». И ушёл.

Мириэль молчала. В горле стоял ком, который она не могла проглотить.

- Он не умеет быть отцом, - продолжила Гермиона, и голос её смягчился. - Его не учили этому. Его мать учила ненавидеть, отец - молчать. Единственный человек, который показал ему, что такое любовь, был Джеймс. А Джеймса больше нет. И он боится, что остался без инструкции.

- Инструкции, - повторила Мириэль, и в голосе её проскользнула горькая усмешка. - Будто отец - это набор правил.

- А разве нет? - Гермиона пожала плечами, и в этом жесте было столько её обычной рациональности, что Мириэль почти улыбнулась. - Только правила эти никто не записывает. Он учится на ходу. И иногда ошибается. Как все.

Мириэль взяла с подноса тост. Хлеб был поджарен до золотистой корочки, масло уже начало впитываться, делая поверхность влажной и блестящей. Она откусила. Вкус был пресным, почти никаким, но она жевала, потому что нужно было чем-то занять рот.

- Ты не думала о том, чтобы просто... - Гермиона замялась, нахмурилась, подбирая слово, - сесть рядом с ним? Не говорить. Просто посидеть. Чтобы он чувствовал, что ты здесь.

- Думала.

- И?

- И я боюсь, что если сяду, то снова увижу ту пустоту. Что она всё ещё там.

- Её там нет, - сказала Гермиона твёрдо. - Я видела его глаза сегодня утром. Он плакал. Он не скрывал этого. Он сидел на кухне с кружкой чая, который остыл уже час назад, и смотрел в одну точку. А когда я вошла, он повернулся, и я увидела красные веки. Он не вытирал слёз.

Мириэль закрыла глаза. Представила это - отец, который всегда казался ей несокрушимым, сидит на кухне с остывшим чаем и плачет. Почему-то эта картина была страшнее, чем его крик.

Она не плакала. Просто сидела, сжимая в пальцах надкушенный тост, и чувствовала, как внутри неё что-то медленно отпускает - как ледяная корка, которая начала трескаться у краёв.

Гермиона сжала её руку ещё раз - на прощание.

- Ты справишься, - сказала она, поднимаясь. - Когда будешь готова. Но он будет ждать. Он всегда ждёт.

Она вышла, прикрыв дверь за собой. И только тогда Мириэль позволила себе выдохнуть.

---

В гостиную она спустилась только к обеду.

Дом на Гриммо жил своей жизнью - шумной, неуклюжей, почти нормальной. В камине трещал огонь, бросая на стены танцующие оранжевые пятна. На столе, который миссис Уизли заставила тарелками, дымилась запечённая картошка, пахло розмарином и чем-то сладким - явно десертом.

Рон и Фред сидели за шахматной доской в углу. Рон сжимал в кулаке коня так, что костяшки побелели, и сверлил доску взглядом, полным отчаяния. Фред, напротив, сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, и смотрел на брата с едва заметной усмешкой.

Джордж валялся в кресле с журналом «Придира», но глаза его скользили по страницам механически - он не читал.

Когда Мириэль появилась в дверях, все трое подняли головы одновременно. Рон даже уронил коня - фигура глухо стукнула о доску, обиженно звякнув.

Рон вскочил, сделал шаг к ней, но на полпути затормозил, как будто налетел на невидимую стену. Он замялся, переступил с ноги на ногу, и в этом движении было столько его обычной неловкости, что Мириэль почувствовала, как в груди становится теплее.

- Эй, - сказал он, и голос его прозвучал неожиданно тихо. - Ты как?

- Жива, - ответила Мириэль, и уголки её губ дрогнули. - Ты проигрываешь?

- Я всегда проигрываю Фреду, потому что он жульничает. - Рон метнул в брата возмущённый взгляд.

- Я не жульничаю, - Фред даже не поднял глаз от доски. Он передвинул ладью - медленно, с театральной небрежностью. - Я просто обладаю преимуществом интеллекта.

- Ты переставил фигуры, пока я смотрел на дверь!

- Это предусмотрительность. Шахматист всегда должен думать на несколько ходов вперёд. И учитывать внешние факторы.

- Внешние факторы - это я, что ли?

- Если обувь подходит, почему бы не носить.

Рон фыркнул, но Мириэль видела: он едва сдерживает улыбку. Она села на диван между Роном и Гермионой, которая молча наблюдала за этой перепалкой с книгой в руках.

Рон помедлил, потом сунул руку в карман мантии и протянул Мириэль что-то, завёрнутое в бумажную салфетку. Она развернула - печенье. Ещё тёплое, рассыпчатое, с корицей. От него шёл такой знакомый, домашний запах, что у неё защипало в носу.

- Миссис Уизли испекла утром, - сказал Рон, и в голосе его проскользнула лёгкая неловкость. - Ты пропустила завтрак. Я подумал, что... ну... что надо принести.

- Я ела тост.

- Тост не считается, - фыркнул Рон, и Мириэль вдруг поняла, что он повторяет слова Гермионы. Он явно с ней советовался.

Она взяла печенье. Вкус корицы расплылся по языку, сладкий и тягучий, и Мириэль почувствовала, что действительно голодна.

Она смотрела на огонь в камине. Пламя лизало поленья, вырывая из темноты золотые искры, которые взлетали вверх и гасли у трубы. Она думала о Гарри.

Он там, в Норе, один. Или, по крайней мере, чувствует себя одиноким, даже если рядом Уизли. Она знала это чувство - когда люди вокруг, а ты всё равно один, потому что никто не понимает, что у тебя внутри.

- Я хочу написать ему, - сказала она в тишину, нарушая покой.

Слова повисли в воздухе тяжёлыми, почти осязаемыми. Рон замер с приподнятой ладьёй. Фред отложил свою фигуру - в этот раз по-настоящему, не играя. Джордж опустил журнал на колени, и его лицо стало серьёзным.

- Я тоже думал об этом, - сказал Рон медленно. - Но...

Он замолчал. Все знали, что он хотел сказать. Запрет Дамблдора. Молчание. То, что висело в воздухе каждый раз, когда кто-то упоминал Гарри.

- Он не отвечает на письма, - продолжил Рон, меняя тему, словно боялся произнести вслух то, что все знали. - Я отправлял ему сову дважды. Она возвращается с запиской «прочитано». Ответа нет.

- Он не знает, что сказать, - вставила Гермиона. - Когда человек в такой яме, любые слова кажутся пустыми.

Мириэль кивнула, но мысли её были далеко. Она смотрела на огонь и видела не пламя - а зелёные глаза Гарри. Его лицо после турнира - бледное, осунувшееся, с красными веками. Она видела, как он смотрел в пустоту, и не могла ничем помочь.

- Я хочу сказать ему, что мы здесь, - сказала она, и голос её дрогнул. - Что мы думаем о нём. Что мы ждём его. Что он не один.

- Это всё, что мы можем сказать, - сказала Гермиона, и в голосе её послышалась та особая твёрдость, которая появлялась у неё, когда она говорила о правилах. - Ты знаешь, что мы не можем сообщать ему ничего о том, что здесь происходит. Дамблдор ясно сказал.

- Я знаю, - ответила Мириэль, и в голосе её проскользнула горечь. - Я знаю, что мы не можем сказать ему, чем занимается Орден. Я знаю, что мы не можем сказать ему, что Сириус ищет что-то в старых книгах. Я знаю, что мы не можем сказать ему почти ничего.

Она замолчала, сжав пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони.

- Я даже не могу сказать ему, что я скучаю, - сказала она тихо. - Потому что, если я скажу это, он начнёт думать о нас. Он начнёт волноваться. Он попытается приехать. И это может его убить. Я знаю. Я всё знаю.

Рон положил печенье обратно в салфетку и посмотрел на неё с той серьёзностью, которая редко появлялась на его лице.

- Я знаю Гарри, - сказал он. - Если он узнает, что мы здесь боимся, он бросит всё и примчится. Он всегда так делает. Он не думает о себе. Он думает о других. И именно поэтому мы не можем ему ничего сказать. Даже того, что скучаем.

Гермиона кивнула, и в её глазах мелькнула грусть.

- Дамблдор прав, - сказала она. - Гарри должен сосредоточиться на своей безопасности. Если он будет волноваться о нас, он может совершить ошибку. Или просто... он не выдержит. Он уже несёт так много.

- Но это нечестно, - сказала Мириэль, и голос её стал твёрже. - Он сидит там один, думает, что мы забыли о нём. Он не знает, что мы здесь каждый день говорим о нём. Что мы смотрим на пустое место за столом и думаем о том, как он там.

Фред откинулся на спинку стула и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

- Ты хочешь сказать ему правду? - спросил он.

- Да.

- Всю правду?

Мириэль помолчала.

- Всю, - сказала она твёрдо.

Фред покачал головой.

- Тогда он сломается. Не потому, что он слабый. Потому что он слишком сильный. Он попытается взять на себя нашу боль. И она его раздавит.

- Я знаю, - сказала Мириэль, и голос её дрогнул. - Я знаю, что я не могу написать ему. Я знаю, что должна молчать. Но это не значит, что мне легче.

- Никому не легче, - сказал Фред, и в его голосе впервые не было иронии. - Мы все хотим сказать ему что-то. Мы все хотим обнять его. Мы все хотим сказать: «Ты не один». Но мы не можем. Потому что, если мы скажем это слишком громко, он побежит к нам. А если он побежит к нам, он погибнет.

Мириэль смотрела на него. В глазах её стояли слёзы, но она не плакала. Она просто сидела, сжимая в пальцах печенье, и чувствовала, как внутри неё что-то медленно ломается.

- Тогда что мне делать? - спросила она, и голос её прозвучал глухо. - Что мне делать, если я не могу написать ему? Если я не могу сказать ему правду? Если я должна молчать, когда он нуждается во мне?

Гермиона подвинулась ближе и положила руку ей на плечо.

- Ты делаешь то, что делаешь сейчас, - сказала она. - Ты помнишь о нём. Ты думаешь о нём. Ты ждёшь. И когда он вернётся - а он вернётся, - ты скажешь ему всё, что не могла сказать в письмах.

- Но это не сейчас, - сказала Мириэль. - А сейчас он там, в Норе, и я не могу ему помочь. Я не могу даже сказать ему, что я здесь.

- Ты можешь, - сказал Рон, и голос его был неожиданно твёрдым. - Ты можешь думать о нём. Ты можешь надеяться на него. Ты можешь верить в него. Это не слова. Но это то, что он чувствует.

Мириэль повернулась к нему. Рон смотрел прямо, не отводя глаз.

- Я знаю, потому что я тоже чувствую это, - сказал он. - Иногда я сижу здесь, смотрю на дверь и думаю: «Гарри, вернись. Нам нужен ты». И я знаю, что он чувствует это. Где-то там. Потому что мы связаны. Мы друзья.

Мириэль молчала. Она смотрела на Рона, потом на Гермиону, потом на Фреда. И в их глазах она видела то же, что чувствовала сама. Боль. Беспомощность. Но вместе с этим - надежду.

- Я не напишу ему, - сказала она наконец, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо. - Я не могу. Я знаю, что это правильное решение. Но это не значит, что я перестану думать о нём. Это не значит, что я перестану ждать.

Она поднялась. Взяла печенье, которое всё ещё держала в руках, и откусила кусочек. Корица расплылась по языку, сладкая и тёплая.

- Я хочу запомнить этот вкус, - сказала она. - Чтобы, когда он вернётся, я могла сказать ему: «Я ждала тебя. И вот, у нас есть печенье».

Рон улыбнулся - той улыбкой, которая появлялась у него, когда он хотел сказать что-то важное, но не знал, как начать.

- Он вернётся, - сказал он. - Я знаю его. Он вернётся.

---

Мириэль сидела в своей комнате. Перед ней лежал чистый лист пергамента. Она взяла перо, обмакнула его в чернильницу и замерла.

Она хотела написать ему. Хотела сказать: «Я скучаю. Я жду. Я верю в тебя».

Но она не могла. Она знала, что любое письмо - даже самое безобидное - может стать для него грузом. Он будет думать, что должен ответить. Он будет волноваться. Он будет чувствовать себя обязанным.

Она положила перо обратно.

- Прости, - сказала она в пустоту. - Я не могу написать тебе. Не сейчас. Но я думаю о тебе. Каждый день. Каждый час. Ты не один. Даже если ты не знаешь об этом.

Она смотрела на чистый лист, и в её груди разрасталась тишина. Не та пустая тишина, которая бывает, когда нечего сказать. А та тяжёлая, полная тишина, когда слов так много, что они не помещаются в горле.

Она оставила пергамент на столе и подошла к окну.

Звёзды за окном мерцали холодным, далёким светом. Мириэль смотрела на них и думала о Гарри. О том, что он сейчас там, в Норе, возможно, тоже смотрит на звёзды. Что он не знает, что она думает о нём. Что она ждёт. Что она верит.

Но она знала, что это неважно. Потому что чувства не нуждаются в словах, чтобы быть настоящими.

Она стояла у окна и смотрела на звёзды, пока за спиной не послышались шаги.

Сириус вошёл в комнату тихо, неслышно, и встал рядом с ней у окна.

- Я видела, как ты смотрел на чистый лист, - сказала она, не оборачиваясь. - Ты тоже хотел написать ему.

Сириус помолчал. Она чувствовала его дыхание рядом - тёплое, ровное.

- Каждый день, - сказал он наконец. - Каждый день я хочу написать ему. Сказать ему, что он не один. Что я здесь. Что я жду его. Что я готов пойти за ним в огонь.

- И что тебя останавливает?

Он усмехнулся - коротко, почти беззвучно.

- Я знаю, что если я напишу ему, он примчится сюда. И тогда я не смогу его защитить. Я не смогу защитить никого.

Мириэль повернулась к нему. Он смотрел на звёзды, и в его профиле было что-то такое потерянное, что у неё сжалось сердце.

- Мы похожи, - сказала она. - Мы оба не можем сказать ему того, что хотим.

- Да, - сказал он. - Но мы можем сделать кое-что другое. Мы можем быть здесь. Мы можем ждать. Мы можем не сдаваться. - Он повернулся к ней. - И когда он вернётся, мы скажем ему всё. Всё, что не могли сказать в письмах. Всё, что держали в себе.

Мириэль кивнула. Она смотрела на звёзды и чувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Не до конца - но хотя бы чуть-чуть.

- Ты хочешь пирога? - спросила она вдруг. - Я видела, Фред принёс яблочный. Он на кухне.

Сириус рассмеялся - тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было облегчение.

- Ты всегда знаешь, как найти выход, - сказал он.

- Я у тебя училась.

Он обнял её за плечи, и они вместе вышли из комнаты. Внизу горел свет, пахло яблоками и корицей. Кто-то поставил чайник.

И в этот вечер, когда они сидели на кухне и ели пирог, ни слова не было сказано о Гарри. Только звёзды за окном. Только тепло, которое возвращается, когда люди перестают бояться.

И Мириэль знала: однажды она скажет ему всё. Всё, что не могла сказать сегодня. Но сейчас - она просто ждала.