𝐛𝐢𝐭𝐞 𝐛𝐚𝐜𝐤 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Прошла неделя после выпускного. Семь чёртовых дней. Сто шестьдесят восемь часов, каждая минута которых тянулась, как жвачка. Остров погрузился в летнюю спячку — жара стояла такая, что асфальт на Мэйн-стрит плавился, а кондиционеры в домах гудели на пределе, пытаясь вытянуть хоть немного прохлады из раскалённого воздуха. В такие дни даже самые амбициозные жители округа Дэйр сдавались и перебирались в гамаки с банкой холодного «Coors Light».

Кэт сидела на перилах старой деревянной террасы, скрестив босые ноги и уперев пятки в нижнюю перекладину. Дерево под ней поскрипывало. Карандаш был зажат в зубах, а на коленях лежала потрёпанная тетрадка, в которую она записывала всё, что приходило в голову. Она дописывала сонет. Тот самый грёбаный сонет, который задала миссис Блейз ещё несколько недель назад — в тот день, когда Кэт выгнали из класса за то, что она искренне похвалила задание. Шекспир бы оценил такую иронию. Может быть, даже посмеялся бы над ней из своей могилы.

Слова лились сами. Она писала о том, как можно ненавидеть кого-то каждой клеткой тела — и всё равно хотеть быть рядом. Как можно видеть все недостатки, все трещины, всю ложь, все семь сотен баксов, — и всё равно помнить вкус его губ. Как можно дать пощёчину и тут же пожалеть об этом. Строчки ложились на бумагу одна за другой, и в ритме этих строк было что-то от сердцебиения — неровного, сбитого, но всё ещё живого. Кэт так глубоко погрузилась в свою работу, что не замечала ничего вокруг — ни цикад, ни заката, ни даже того, что её левая нога затекла и онемела.

— Хочешь?

Голос прозвучал так близко, что Кэт вздрогнула, чуть не выронив карандаш. Бьянка стояла на террасе, и в одной руке она держала ведёрко мороженого «Ben & Jerry's Chunky Monkey» — банановое, с кусочками шоколада и грецкими орехами, её любимое, — а в другой две ложки. Ведёрко уже запотело, а по краям мороженое подтаяло и превратилось в сладкую банановую жижу, которая капала на доски террасы.

— Нет, спасибо, — ответила Кэт, не отрываясь от тетради.

Бьянка не уходила. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и крутила в пальцах шнурок от своей спортивной кофты «Nike» с капюшоном. Наматывала на указательный палец, разматывала, снова наматывала — нервный жест, который выдавал её с головой. Вид у неё был счастливый и немного виноватый — как у человека, который съел последний кусок пирога и теперь не знает, признаваться или нет.

— Ты уверена, что не хочешь прогуляться с нами? — наконец спросила Бьянка, и в её голосе прозвучала та самая надежда, которая всегда разбивалась о ледяную броню Кэт. — Мы с Кайлом идём в «Dairy Queen» на Мэйн-стрит. Говорят, у них новый «Буран» со вкусом тыквенного пирога. Хотя сейчас июнь, и это дико странно. Но Кайл говорит, что это вкусно.

— Да нет, — коротко ответила Кэт, переворачивая страницу. Карандаш скрипел по бумаге.

Бьянка перестала крутить шнурок и посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом. За эту неделю она видела, как Кэт уходит в себя — глубже и глубже. Тени под глазами, нетронутая еда на тарелках, бессонные ночи, когда она ворочалась в кровати, а половицы скрипели до самого рассвета. Девушка осунулась, и её обычная броня — сарказм и колкости — дала трещину.

— Не помню, говорила ли я тебе... — начала Бьянка, и её голос стал тише, серьёзнее, растеряв всю свою обычную щебетливость. — Но я благодарна тебе. За то, что ты сделала для меня. Насчёт выпускного. То, что ты пошла, то, что ты... помогла мне. Это для меня много значило. Больше, чем ты думаешь.

Кэт наконец оторвалась от тетради и подняла глаза на сестру. Их взгляды встретились. В этих глазах, так похожих на отцовские — и на её собственные, если бы она смотрелась в зеркало в те редкие дни, когда решалась это сделать, — не было ни жалости, ни превосходства. Только благодарность.

— Я рада, — просто сказала Кэт и кивнула.

В этот момент на террасу, скрипнув рассохшимися половицами, зашёл Кайл. Его нос всё ещё хранил боевые шрамы недавней битвы — лёгкий синяк под левым глазом цвета раздавленной ежевики, запёкшаяся царапина на переносице, — но в остальном он выглядел до отвращения, до тошноты счастливым. На его запястье красовался браслет из разноцветного бисера, который Бьянка сплела ему в прошлые выходные, сидя на этом же самом крыльце.

— Привет, — поздоровался он, кивая Кэт.

Затем повернулся к Бьянке, и его лицо осветилось той самой дурацкой, влюблённой улыбкой, от которой у Кэт всегда что-то переворачивалось внутри. Она видела эту улыбку раньше — на выпускном, когда он смотрел на Бьянку, забыв про расквашенный нос.

— Ты готова? — спросил он.

Бьянка кивнула, и они, держась за руки — пальцы переплетены, — двинулись к старому пикапу «Ford F-150», припаркованному у обочины. Кайл открыл дверцу для Бьянки, пропуская её вперёд с той старомодной галантностью, которую он явно подсмотрел в каком-то фильме про ковбоев, и на секунду обернулся к Кэт.

— Пока, Кэт, — сказал он и поднял руку в прощальном жесте. — С ней всё хорошо? — шёпотом спросил Кайл у Бьянки, когда они уже сидели в кабине.

Бьянка посмотрела в окно, на сестру, которая снова склонилась над тетрадью.

— Надеюсь.

Кэт проводила их взглядом — как пикап, кашлянув сизым дымом, покатил по гравийной дорожке, поднимая клубы пыли, похожие на миниатюрные торнадо. Она уже собиралась вернуться к сонету, когда за спиной скрипнула дверь.

На террасу вышел отец. На нём была его обычная форменная рубашка цвета хаки с закатанными рукавами, открывавшими загорелые предплечья, и брюки того же оттенка. Одной рукой он держал банку «Miller Lite», уже успевшую нагреться до комнатной температуры. Вид у него был слегка растерянный — как у человека, который только что принял решение, идущее вразрез со всеми его принципами, и ещё не до конца уверен, что поступил правильно.

— Куда собралась твоя сестра? — спросил он, глядя вслед удаляющемуся пикапу.

— Пошла тусоваться с байкерами, — не задумываясь ответила Кэт, не поднимая головы от тетради. — Потными и вонючими. Сказала, что вернётся к полуночи, и чтобы я не ждала. Или не вернётся вообще.

— Смешно, — без тени улыбки произнёс Уолтер и сделал глоток пива. Банка была почти пуста. Он помолчал, потом подошёл ближе и тяжело опустился на перила рядом с дочерью. Дерево под его весом жалобно скрипнуло. — Расскажи о выпускном. Всё было хорошо? Прошла целая неделя, а вы с Бьянкой так ничего и не рассказали.

— Местами, — усмехнулась Кэт, и её карандаш замер над бумагой, оставляя маленькую чёрную точку на строчке.

— Какими? — не сдавался отец. Он отставил банку и повернулся к ней всем корпусом, скрестив руки на груди.

— Когда Бьянка врезала одному придурку, — ответила Кэт, и на её губах мелькнула слабая, почти незаметная улыбка.

Уолтер поперхнулся пивом. Он закашлялся, вытирая рот рукавом, и уставился на дочь.

— Что Бьянка сделала? — переспросил мужчина.

— А что, ты расстроен, что я на неё плохо влияю? — Кэт наконец подняла голову и посмотрела на отца с вызовом.

Уолтер покачал головой и отставил пустую банку в сторону. Она покатилась по доскам и замерла у горшка с геранью.

— Нет, — ответил отец. — Я, чёрт возьми, поражён.

Кэт удивлённо моргнула. Это было не то, что она ожидала услышать. Она думала, он начнёт читать лекцию о том, что «девочкам не пристало драться», что «нужно решать конфликты словами», и прочую чушь, которую он обычно нёс за ужином. Но вместо этого он смотрел на неё с чем-то, что она затруднялась определить. Гордость? Смирение? И то, и другое?

Отец тяжело вздохнул, потёр переносицу — старый, привычный жест, который она знала с детства, — и подвинулся ближе.

— Знаешь, — произнёс он, — родители ненавидят, когда их дети пытаются жить своей жизнью. Это значит, что мы больше не нужны. Что мы становимся просто зрителями в зале, а вы — актёрами на сцене. Бьянка разрешила мне... поиграть на её сцене. Ну, знаешь — роль строгого отца, который проверяет парней на вшивость. А ты... — он запнулся и опустил глаза, — ...ты уже давно спихнула меня со сцены. Даже не дала мне шанса прослушаться.

Кэт молчала. Она смотрела на отца, на его грубый профиль, подсвеченный закатом, на его руки, сложенные на коленях. Эти руки когда-то учили её ездить на велосипеде. Эти руки держали её за плечи на похоронах матери.

— А когда ты уедешь в колледж Сары Лоуренс, — продолжил он, и его голос дрогнул, — я даже зрителем не смогу быть. Ты будешь в Нью-Йорке. Это, блядь, далеко. Я даже не смогу приехать и надрать задницу тому, кто тебя обидит.

Кэт замерла. Её сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле — часто и сильно.

— Куда уеду? — переспросила девушка, и её голос прозвучал хрипло, недоверчиво.

Уолтер опустил голову, разглядывая свои брюки цвета хаки, и смущённо улыбнулся — той самой редкой, мальчишеской улыбкой, которую она не видела с тех пор, как была ребёнком.

— Только не говори, что передумала, — пробормотал отец и сунул руку в карман, вытаскивая слегка помятый конверт с логотипом «Sarah Lawrence College». — Я уже отправил чек. За первый семестр. Всё оплачено. Деньги сняты со счёта. Обратного пути нет. Так что тебе придётся поехать.

Кэт взяла конверт дрожащими пальцами. Она смотрела на логотип, на герб, на слова «Admissions Office», и мир вокруг неё поплыл. Колледж Сары Лоуренс. Тот самый колледж искусств в Бронксвилле, штат Нью-Йорк, о котором она мечтала последние два года. Тот самый, куда отец запрещал ей поступать, крича, что это «пустая трата денег на рисование голых мужиков и пение идиотских песенок». Тот самый, о котором она перестала даже мечтать, потому что мечты — это для слабаков.

И теперь он сидел перед ней — её упрямый, грубый, помешанный на дробовиках отец — и говорил, что отправил чек. Что всё оплачено. Что она едет.

К горлу подступил комок. К глазам подкатили слёзы — быстрые, обжигающие, — и Кэт не стала их сдерживать. Девушка резко, порывисто подалась вперёд и обняла отца, уткнувшись лицом в его форменную рубашку. Это было неловко. Они не обнимались, наверное, с похорон матери — целую вечность назад. Но в этот момент ей было плевать. Ей было плевать на неловкость, на то, что её слёзы капают на его рубашку, на то, что она выглядит слабой. Она просто чувствовала, как его руки, большие и грубые, с мозолями от турника, сжимаются на её плечах — неуклюже, но крепко.

— Ну, ну, — пробормотал Уолтер, похлопывая её по спине с той же нежностью, с какой он, вероятно, похлопывал бы раненого сослуживца. — Только не реви, Кэтрин. Ты же знаешь, я не умею обращаться с плачущими женщинами. У меня на них аллергия. Сразу начинаю чихать и делать глупости.

Кэт всхлипнула и засмеялась одновременно — странный, булькающий звук, — и прижалась к нему крепче.