𝐛𝐢𝐭𝐞 𝐛𝐚𝐜𝐤 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Миссис Блейз стояла у доски, одетая в свою обычную блузку цвета увядшей лаванды, купленную ещё в девяностых, застёгнутую на все пуговицы до самого горла. Её губы, обычно поджатые в тонкую нить неодобрения, сегодня подрагивали в тщательно скрываемой, но упрямо пробивающейся наружу улыбке. Она обвела класс взглядом, и её глаза задержались на парте в третьем ряду, где, сгорбившись, сидел Джоуи Доннер.

— Я считаю, что у вас было достаточно времени, чтобы написать сонет, — объявила она, и её голос, обычно сухой, разнёсся по притихшему классу. — Исключая, пожалуй, мистера Доннера. У него, кажется, были... некоторые проблемы.

Она прикрыла рот ладонью и тихо засмеялась — звук, похожий на фырканье кошки, — что для миссис Блейз было так же необычно, как снег в июле в Северной Каролине или как если бы она пришла на урок в бикини. Весь класс, как по команде, повернулся к Джоуи. Он сидел, вжавшись в стул, нацепив на нос огромные солнцезащитные очки «Ray-Ban», которые явно не соответствовали школьному дресс-коду и уж тем более — тусклому, освещению кабинета. На переносице красовался пластырь с Микки Маусом, а под очками угадывались два роскошных, наливающихся фиолетовым и жёлтым синяка.

— Мистер Доннер, будьте так любезны, снимите очки, — попросила миссис Блейз, всё ещё давясь смехом и вытирая уголок глаза.

Джоуи пробормотал что-то неразборчивое — нечто среднее между «К черту мою жизнь» и «Я подам в суд на каждого из вас», — но ослушаться не посмел. Парень стянул очки, и класс взорвался хохотом. Два фингала — идеальных, симметричных, цвета переспелого баклажана, — красовались вокруг его глаз, и от них исходило такое сияние, что, казалось, они светились в темноте. Сара Флинн, главный редактор школьной газеты и по совместительству главная сплетница, немедленно застрочила в своём потрёпанном блокноте. Трипп заржал и хлопнул ладонью по парте. Кто-то с заднего ряда присвистнул. Джоуи криво усмехнулся, передразнивая смех одноклассников, издал какой-то горький, лающий звук, и снова уронил голову на парту, мечтая провалиться сквозь землю.

— Хорошо, — отсмеявшись и поправив очки, миссис Блейз вернулась к делу. — Кто осмелится зачитать своё творение? Есть тут хоть одна живая душа, готовая поделиться своими чувствами?

В классе повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в школах, когда учитель задаёт вопрос, а двадцать пять подростков одновременно молятся, чтобы их не вызвали. Все внезапно нашли свои тетради невероятно интересными. Кто-то уткнулся в телефон, спрятав его под партой. Трипп на заднем ряду делал вид, что его вообще здесь нет. Парень с дрэдами рисовал что-то в тетради. Сара Флинн перечитывала свои заметки.

Кэт обвела взглядом класс, и её взгляд зацепился за последнюю парту у окна. Там сидел Рэйф.

Он не прятался. Он не делал вид, что занят. Он просто сидел, подперев голову рукой, и смотрел на шариковую ручку, которую лениво вертел в пальцах. Его глаза были пустыми. Ни обычной ухмылки, ни опасного блеска. Парень выглядел опустошённым — как человек, который потерял что-то важное и ещё не до конца осознал, что именно. За эту неделю он, кажется, похудел. Его челюсть заросла светлой щетиной, а под глазами залегли тени — почти такие же, как у Джоуи, но по совершенно другой причине. Он не носил свой обычный пиджак. Просто чёрная футболка и джинсы. Он выглядел как человек, который не спал семь ночей подряд.

Кэт смотрела на него несколько секунд, и внутри у неё что-то сжалось, а затем медленно, неохотно отпустило. Она вздохнула. Выдохнула. И подняла руку.

— Я, — сказала Кэт.

Голова Рэйфа дёрнулась вверх. Ручка выпала из его пальцев и покатилась по парте. Миссис Блейз, которая уже направилась к своему столу, замерла на полпути и резко обернулась.

— Господи помоги, — прошептала женщина.

Она отошла в сторону и жестом освободила место у доски. Кэт взяла со стола лист бумаги, на котором ещё вчера вечером, сидя на террасе и глядя на закат, она дописывала последние строчки, пока слёзы капали на чернила. Лист был помят, края загнулись, а в углу красовалось пятно от кофе. Девушка встала со стула и подошла к доске.

Кэт повернулась лицом к классу. Двадцать четыре пары глаз ввинтились в неё. Трипп перестал рисовать. Парень с дрэдами забыл про жвачку. Сара Флинн замерла с ручкой над блокнотом. Девушка поправила прядь волос, выбившуюся из небрежной косы, и заправила её за ухо. Сердце колотилось с такой силой, что казалось, будто оно стучит не в груди, а во всём теле — в висках, в кончиках пальцев, в горле, в коленях. Тишина звенела в ушах.

Девушка опустила взгляд на листок и начала читать:

— «Твою причёску ненавижу, и то, как говоришь со мной. И как ведёшь мою машину, и взгляд я ненавижу твой».

После этих строк Кэт замолчала. Она опустила листок и уставилась в пол, пытаясь унять дрожь в голосе. Её пальцы, сжимавшие бумагу, побелели. Пауза затянулась, и в этой паузе было слышно, как на задней парте кто-то перестал жевать жвачку.

— «Твои дурацкие кроссовки, и то, что смог меня постичь. Я так смертельно ненавижу, что начала стихи строчить», — продолжила Кэт с грустной усмешкой, и в этой усмешке было больше боли, чем в любом крике, чем в любой пощёчине, чем во всех ругательствах, которые она когда-либо произносила.

Голос дрогнул. Дыхание сбилось. Она закрыла глаза, набирая в грудь побольше воздуха, и продолжила — теперь уже громче, твёрже, с вызовом:

— «И ложь твою я ненавижу, и что себя ты правым мнишь».

Кэт подняла взгляд от бумаги. Её глаза, полные слёз, нашли Рэйфа. Он сидел, выпрямившись, забыв про свою дурацкую ручку, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. Растерянность? Боль? Надежда? Всё вместе, смешанное в один гремучий коктейль. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели.

— «Тебя я даже ненавижу, что не изводишь, а смешишь», — произнесла девушка, глядя прямо на него, не отводя взгляда, и её голос звенел.

Из глаз потекли слёзы — горячие, быстрые, обжигающие, — размазывая тушь по щекам. Лицо исказилось от подступающей истерики, но она продолжала, уже не глядя в листок, потому что слова были выжжены в памяти:

— «Я ненавижу, что нет рядом тебя, и что ты не звонишь».

Голос сорвался окончательно, превратившись в хриплый, дрожащий шёпот, который был слышен даже на последней парте:

— «Но главное — я ненавижу тебя за то, что не могу даже немножко ненавидеть. Немножко. Каплю не могу».

Кэт замолчала. В классе стояла гробовая тишина. Рэйф сидел, подперев голову рукой, и смотрел на неё. В его глазах, этих дурацких голубых глазах с зелёными искорками, стояла такая грусть, такая всепоглощающая, бездонная грусть, что она не могла больше на это смотреть. Он не отводил взгляда. Он не прятался. Его губы беззвучно шевельнулись, произнося что-то — может, её имя, может, что-то ещё.

Кэт закрыла тетрадку, резким, рваным движением прижала её к груди, и бросилась к двери. Она пробежала мимо его парты, и Рэйф почувствовал запах её шампуня — кокос и что-то цитрусовое. Дверь хлопнула, и звук этот эхом прокатился по классу.

Рэйф опустил взгляд на свою парту. На ручку. На пустой лист бумаги, на котором он так ничего и не написал. Он вздохнул — тяжело, всей грудью, — и закрыл глаза. Где-то сзади Сара Флинн, опомнившись, застрочила в своём блокноте, царапая бумагу. Трипп пробормотал: «Черт возьми». А миссис Блейз, забыв про свою обычную язвительность, про свои ядовитые комментарии, про «мисс У меня на всё есть своё мнение», просто стояла у доски, приоткрыв рот, и молча смотрела на дверь, за которой исчезла Кэт. В её глазах, обычно холодных и насмешливых, промелькнуло что-то похожее на сожаление. Или, может, на гордость. Чёрт его знает.

Кэт вылетела из дверей Академии Килдэр. Слёзы застилали глаза, превращая мир в мутное, дрожащее марево — пальмы у входа, старый флагшток с американским флагом, который лениво колыхался на слабом бризе, пикап тренера «Chevy Silverado» с наклейкой «Proud Parent of a Honor Student», — и Кэт почти ничего не видела. Тетрадка была прижата к груди. Она только что вывернула душу наизнанку перед всем классом, и внутри было пусто.

Мимо шли ученики — кто-то с подносом из столовой, где сегодня давали пережаренные наггетсы «Tyson» и картонную пиццу, кто-то с рюкзаком, обвешанным значками с панк-группами, — и все они оборачивались. Кэт Стрэтфорд, всегда собранная, ледяная, непробиваемая, Королева Сарказма и Повелительница Презрения, бежала через парковку, всхлипывая на ходу и спотыкаясь о собственные ноги. Тушь текла по щекам чёрными ручьями, оставляя дорожки на покрасневшей коже. Две девушки из группы поддержки, хихикая, проводили её взглядом. Трипп, проходивший мимо с мячом под мышкой, присвистнул и пробормотал: «Черт возьми, это что, Стрэтфорд?». Но ей было плевать. Ей было на всё плевать. Кэт задыхалась, но не останавливалась, пока не добежала до своего «Датсуна», припаркованного под старым дубом, ветви которого давали хоть какую-то тень.

Дрожащими пальцами она расстегнула молнию на сумке, вытащила ключи из кармашка. Вытерла глаза ладонью — бесполезно, новые слёзы тут же застилали взгляд, размывая очертания старого, облупившегося капота, — и потянулась к дверце. И тут она замерла. Ключи звякнули и чуть не выпали из пальцев. Окно было открыто. На водительском сиденье, прислонённая к рулю, лежала она. Та самая тёмно-бордовая «Epiphone SG». Не какая-то подделка, не дешёвая копия из «Walmart». Та самая, которую она держала в руках в «Sam's Old Guitar Shack» несколько недель назад. Её гитара. Её чёртова мечта.

Кэт раскрыла рот, забыв про слёзы. Про сонет. Про всё. Она открыла дверцу — та скрипнула ржавыми петлями, которые она уже сто лет собиралась смазать, — бросила сумку на заднее сиденье и осторожно, с благоговением, взяла гитару в руки. Корпус лёг в ладони. Дерево было прохладным и гладким, несмотря на жару. Пальцы скользнули по струнам, и чистый, мягкий аккорд — D-major, — поплыл в горячем воздухе, смешиваясь со стрекотом цикад и далёким гулом газонокосилки.

— Нравится?

Голос раздался сзади — тихий, хрипловатый, полный той особой осторожности, которая бывает у человека, который знает, что одним неверным словом может всё испортить. Кэт обернулась. Рэйф Кэмерон стоял в нескольких футах, засунув руки в карманы джинсов, и на его губах играла та самая дурацкая, невыносимая улыбка, от которой у неё всегда что-то переворачивалось в животе. Солнце подсвечивало его светлые волосы, и в голубых глазах плясали искорки.

— В том самом магазине? — выдохнула Кэт, всё ещё не веря. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь в них не было горечи. — «Sam's Old Guitar Shack»? Для меня? Ты купил её для меня?

— Пригодится, когда ты соберёшь группу, — ответил парень, делая шаг ближе. — Ты же говорила, что хочешь собрать группу. К тому же у меня было немного денег. Какой-то мудак решил платить мне за то, что я буду встречаться с самой прекрасной девушкой.

Кэт заправила выбившуюся прядь за ухо, и на её губах расцвела улыбка — мокрая от слёз, дрожащая, но самая настоящая. Такая, от которой на щеках появлялись ямочки.

— Это правда?

— Да, — кивнул Рэйф. — Но я, кажется, просчитался. Потому что тот мудак нанял меня для одного, а я... — он опустил взгляд на потрескавшийся асфальт, — ...я влюбился в неё.

— Неужели? — Кэт уже почти смеялась.

— Серьёзно, — он поднял на неё глаза. — Не каждая девушка будет демонстрировать свои сиськи перед всем классом, чтобы спасти тебя из ISS. Я оценил.

Кэт закрыла глаза и засмеялась — громко, искренне, запрокинув голову, — прикрывая лицо руками.

— О, боже, — простонала она сквозь смех. — Ты видел. Ты всё видел.

— Я сидел за окном и чуть не подавился травой, которую конфисковал Чемпен, — признался парень.

Рэйф улыбнулся, разглядывая её — растрёпанную, заплаканную, с размазанной тушью и красными глазами, самую прекрасную девушку в мире, — и снова заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Его пальцы задержались на её щеке, стирая остатки слёз. А затем Рэйф наклонился и поцеловал её. Медленно. Нежно.

— Но подожди, — сказала Кэт, отрываясь и тяжело дыша. Его рука всё ещё лежала на её затылке, мягко поглаживая спутанные волосы. — Ты же не можешь покупать мне гитару каждый раз, когда будешь облажаться. Ты разоришься.

— Я знаю, — прошептал парень, и его дыхание пощекотало её губы. — Но я смогу купить бас, ударные, синтезатор и даже сраный бубен. У меня ещё осталось немного от тех денег. И папаша всё равно не знает, куда их девать.

Рэйф поцеловал её снова — на этот раз грубее, требовательнее, прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет, растворится. Кэт попыталась что-то сказать: «Ты же не сможешь...» — но парень опять поцеловал её, и слова растаяли, и мир за пределами этого ржавого «Датсуна» перестал существовать. Не было ни парковки, ни школы, ни пальм, ни американского флага. Только его руки на её талии, её пальцы в его волосах, и тёмно-бордовая гитара, лежащая на продавленном сиденье.

Они целовались, пока не кончился воздух, а потом ещё немного. Где-то на футбольном поле тренер Харгрейв дала свисток. Чайка, сидевшая на фонарном столбе, заорала и улетела. А ржавый «Датсун» стоял под старым дубом, и в его открытых окнах отражалось солнце, и на водительском сиденье лежала гитара цвета запёкшейся крови, и всё было так, как должно было быть.

Кэт оторвалась от его губ, прижалась лбом к его лбу и прошептала:

— Ты всё ещё самоуверенный тип, Кэмерон.

— Я говорю себе это каждый день, — ответил он.

И Кэт поцеловала его снова, потому что не могла не поцеловать. Потому что жизнь была дерьмом, но иногда — только иногда, в самые неожиданные моменты, — она становилась почти прекрасной.