𝐛𝐢𝐭𝐞 𝐛𝐚𝐜𝐤 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Крыша дома Стрэтфордов была не просто крышей. Это был личный спортзал под открытым небом, который шериф Уолтер Стрэтфорд соорудил собственными руками тем летом, когда жена умерла, а местный «Anytime Fitness» поднял цены до пятнадцати баксов в месяц. Он называл это «командным пунктом». Бьянка называла это «местом, где папа прячется от реальности». Кэт вообще не называла это никак — она просто сюда не поднималась, считая крышу территорией отцовского одиночества.

Здесь, на высоте третьего этажа, среди старых покрышек «Goodyear», обмотанных верёвками с узлами, потёртых ковриков для йоги, прожжённых сигаретами «Marlboro», ржавого турника, привинченного к несущей балке, и беговой дорожки, Уолтер проводил каждый вечер после смены. С крыши открывался вид на всю лагуну — на мигающий огонёк маяка, на старый дуб, под которым когда-то были качели, на «Датсун» у обочины, на дальние огни моста через пролив. Пахло здесь железом, мужским потом, резиной, дешёвым пивом «Miller Lite» (банка всегда стояла на подоконнике, прикрытая бейсболкой), и тем особым запахом тихого отчаяния, который бывает только у мужчин, потерявших жену и пытающихся в одиночку воспитать двух дочерей-подростков.

В этот вечер Уолтер был в ударе. Он висел на турнике, одетый в растянутые серые треники и выцветшую футболку с надписью «County Sheriff's Department» — буквы растрескались и поблекли от сотен стирок, — и подтягивался уже двадцать четвёртый раз. Его лицо было красным. Вены на предплечьях вздулись. Бицепсы, всё ещё внушительные для его возраста, напряглись до предела. Где-то на заднем плане старое радио «Sony», прикрученное к балке, хрипело кантри — Тим Макгроу пел о том, что нужно жить так, будто ты умираешь.

— Двадцать четыре... — выдохнул мужчина. — Давай, старый хрен... ещё один.

На двадцать пятом повторе, натужно выдохнув, он оторвал подбородок от перекладины, задержался на секунду, глядя на огни маяка, и с громким кряхтением спрыгнул на деревянный настил. Босые ноги шлёпнули по доскам, и вся крыша слегка задрожала. Он потянулся, хрустнув спиной, стёр пот с лица краем футболки, обнажив седеющую поросль на животе, взял с подоконника банку и сделал долгий, жадный глоток. Пиво было тёплым — он забыл поставить новую партию в холодильник, — но его это не волновало.

Мужчина уже собирался перейти к гантелям, когда услышал лёгкие шаги по деревянной лестнице. Танкетки. Бьянка.

— Папочка, привет, — начала дочь, теребя край платья. Её пальцы нервно скручивали ткань.

— Привет, милая, — ответил Уолтер, становясь на беговую дорожку. Он нажал кнопку «Start», и лента загудела. Он зашагал — медленно, размеренно, — держась за поручни. — Что случилось?

— Мне нужно обсудить с тобой завтрашний вечер, — сказала она, переступая с ноги на ногу. — Будет выпускной...

— Выпускной? — Уолтер даже не обернулся. Он смотрел прямо перед собой, на огни маяка. — А Кэт идёт?

— Нет... — ответила Бьянка, и её голос дрогнул.

— Ты же не думаешь, — он нажал кнопку увеличения скорости, и дорожка загудела быстрее, — что я изменю правила из-за какого-нибудь разгорячённого типа вроде Джоуи Доннера?

— Разгорячённого типа? — непонимающе переспросила Бьянка.

— Ну, то есть... — он запнулся, подбирая слова. — Правила есть правила. Кэт не идёт — ты не идёшь. Конец дискуссии.

— Так, давай сравним! — Бьянка шагнула вперёд, и её голос зазвенел. — Кэт это неинтересно! Она ненавидит выпускные! Она ненавидит вечеринки! Она вообще ненавидит всё, что связано с людьми! А я до смерти хочу пойти! Ты понимаешь разницу между нами? Мы разные!

Уолтер остановил дорожку.

— Ты знаешь, что случается на этих вечерах? — спросил мужчина, поворачиваясь к ней и глядя прямо в глаза. — Ты знаешь, сколько вызовов я получаю каждые чёртовы выходные? Ты знаешь, сколько раз я вытаскивал девочек, похожих на тебя, из машин, из бассейнов, из чёртовых канав? С разбитыми лицами и дырой в памяти?

— Да, мы потанцуем, поцелуемся и вернёмся домой! — крикнула Бьянка, и её глаза наполнились слезами. — Не так страшно, как ты себе это представляешь! Это просто выпускной, пап!

— Поцелуетесь, — повторил он с горечью. — Ты думаешь, именно так и будет? Думаешь, именно поэтому я каждый божий день выезжаю на вызов об изнасиловании? Чтобы ты могла «потанцевать и поцеловаться» и вернуться домой как ни в чём не бывало?

— Мы можем на пару секунд отвлечься от твоих ярчайших воспоминаний и поговорить о нормальных вещах?! — взорвалась Бьянка, топая ногой.

— А что, по-твоему, нормально?! — заорал он в ответ, и его голос эхом разнёсся по всей крыше. — То, что эти болваны перебегают из одной постели в другую, как на грёбаном конвейере?

— Пап... нет... — Бьянка осеклась, и её плечи поникли.

— У меня новость для тебя, — Уолтер подошёл к ней вплотную, всё ещё тяжело дыша. Его лицо было красным от гнева и напряжения. — Я всё понимаю. Я всё прекрасно знаю. Ты не будешь развлекаться с парнем, даже если у него крутая тачка, даже если у него папаша — сенатор, даже если он сам грёбаный Брэд Питт! Ты никуда не идёшь, точка! А теперь марш в свою комнату!

Бьянка издала сдавленный крик — звук, полный беспомощности и ярости, — и, развернувшись на каблуках, побежала вниз по лестнице. Её шаги гулким эхом разносились по всему дому. Где-то внизу хлопнула дверь. Уолтер остался стоять на крыше, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты. Он взял банку пива, посмотрел на неё, затем выплеснул остатки в темноту. Пена потекла по его пальцам и закапала на доски. Он опустился на старую скамейку для жима, обхватил голову руками и закрыл глаза, слушая, как цикады за окном выводят свою бесконечную, тоскливую песню, а Тим Макгроу допевает последний куплет.

★ ★ ★

Комната Бьянки Стрэтфорд выглядела так, будто в ней взорвалась бомба, начинённая блёстками, подростковыми журналами и розовой краской. Стены, выкрашенные в цвет «Bubblegum Dream», были увешаны плакатами с Джоуи Макинтайром из «New Kids on the Block» — она хранила их с восьмого класса, как религиозные иконы, — и Джастином Тимберлейком в его кудрявую эпоху, когда он ещё пел «Bye Bye Bye». Над изголовьем кровати висела целая гирлянда из фотографий, прищепленных к верёвочке: Бьянка с Моникой на пляже, Бьянка с Кортни в молле «Belk», Бьянка с отцом на День Благодарения. Туалетный столик был завален косметикой, тюбиками с блеском для губ, которые она коллекционировала, и открытой упаковкой влажных салфеток.

Телевизор — плоский «Samsung», который отец купил в «Best Buy» на распродаже, — показывал очередной эпизод «One Tree Hill». Лукас Скотт, парень с идеальной причёской и трагическим взглядом, стоял под дождём и признавался Пейтон в любви. На заднем плане играла какая-то до тошноты сладкая песня, от которой у нормального человека свело бы зубы. Но Бьянка смотрела не мигая, хотя на самом деле ничего не видела. Она лежала на животе, уткнувшись подбородком в плюшевую собачку «Pound Puppy», которую ей подарили ещё в пятом классе на день рождения. Собачка уже облезла, одно ухо было оторвано и пришито обратно синей ниткой, но Бьянка не могла уснуть без неё.

В дверь постучали. Пять коротких, быстрых, нетерпеливых стуков костяшками пальцев. Бьянка сразу узнала этот стук. Кэт всегда так стучала — без пауз, без сантиментов, как будто говорила: «Открывай, я знаю, что ты там».

— Заходи, — нехотя выдавила Бьянка, даже не шевельнувшись.

Дверь открылась, и в комнату вошла Кэт. На ней была растянутая футболка «The Runaways» и пижамные штаны в красную клетку.

Она остановилась у изножья кровати, глядя на затылок Бьянки.

— Слушай, я знаю, что... — начала Кэт, но Бьянка даже не шевельнулась. Её взгляд был прикован к экрану, где Лукас Скотт уже опускался на одно колено.

Кэт обернулась, увидела пульт «Samsung» на тумбочке, схватила его и нажала красную кнопку. Экран погас с едва слышным шипением статического электричества.

— Эй! — возмутилась Бьянка, но даже не пошевелилась, чтобы отобрать пульт.

— Тебе надоело сидеть дома, потому что я не такая, как хотелось бы, — произнесла Кэт, глядя сестре в затылок. — Я знаю, что ты злишься. На папу. На меня.

Бьянка медленно села на кровати. Она поджала под себя босые ноги, обхватила руками подушку и наконец посмотрела на сестру.

— Как будто тебе есть дело, — буркнула она, глядя куда-то мимо Кэт. — Серьёзно, Кэт, ты вообще замечала, что я существую последние два года?

— Есть, — ответила Кэт и отошла к подоконнику, усевшись на него. — Но я делаю всегда так, как я хочу, а не кто-то другой. Это единственный способ не сойти с ума в этом доме. Если бы я слушала всех подряд, я бы уже лежала в психушке.

— Хотела бы я иметь такую свободу, — зло бросила Бьянка. Её пальцы сжали подушку. — Знаешь, я единственная второкурсница, которая приглашена на выпускной. Все девчонки мечтают об этом. Моника готова убить за приглашение. А я не могу пойти, потому что твоей гребаной душе не угодно пойти на какой-то сраный выпускной.

Кэт посмотрела на неё долгим взглядом.

— Джоуи не рассказывал тебе, что мы встречались? — спросила она резко.

Бьянка сморщилась.

— Что? Нет. Конечно, нет. О чём ты вообще? С чего бы Джоуи...

— Ещё в школе. Месяц, — Кэт кивнула, подтверждая свои слова.

Бьянка резко вскинула голову, и в её красных, заплаканных глазах промелькнуло искреннее, неподдельное изумление. Она даже забыла про свою обиду на секунду.

— Почему? — выдохнула сестра. — Почему ты... с ним? Ты же его ненавидишь! Ты всегда его ненавидела!

— Потому что он был... — Кэт запнулась, подбирая слова. Её пальцы сжали край подоконника. — Симпатичным. И казался хорошим. Тогда. На какое-то время. Он умел говорить то, что ты хочешь услышать. Знаешь этот тип парней?

— Ты его ненавидишь, — повторила Бьянка, качая головой.

— Ну да, теперь ненавижу, — сухо ответила Кэт.

— Что же произошло?

Кэт отвернулась к окну.

— Он... в общем, произошло то, чего я на тот момент не хотела. Я сказала «нет», а он решил, что «нет» — это «да». Как будто я просто набивала цену. — Она замолчала, потом добавила: — Сразу после того, как мама ушла. Ты помнишь то время. В школе все спали со всеми. Мне казалось, что так надо. Что это сделает меня нормальной. Я тоже решила попробовать. Быть как все. А потом я поняла, что не готова, и сказала ему. Он разозлился. Обозвал меня фригидной сукой. Сказал, что я сломана и никому не нужна. Он изнасиловал меня и мы расстались. И тогда я поклялась, что больше никогда, никогда не буду делать так, как хотят другие. И так и было. До той чёртовой вечеринки у Келсо.

В комнате стало очень тихо. Бьянка сидела неподвижно, и её лицо медленно менялось — злость уступала место ужасу, ужас — пониманию.

— Как же получилось, что я ничего не знала? — спросила она, и её голос дрожал.

— Я его предупредила, — Кэт позволила себе слабую, холодную усмешку. — Сказала: «Если хоть одна живая душа узнает, я всем расскажу, какой у тебя микроскопический член». Он знал, что я не шучу.

Бьянка издала нервный смешок, который тут же оборвался.

— Ладно... но мне-то ты почему не сказала? — в её голосе прорезалась обида.

— Я хотела, чтобы ты сама поняла, какой он, — сказала Кэт, вставая с подоконника и садясь на край кровати. Матрас прогнулся. — Если бы я рассказала, ты бы не поверила. Или поверила бы, но потом всё равно вляпалась бы с другим таким же. Ты должна была увидеть сама.

Бьянка резко отшатнулась, вскочила с кровати и отступила на несколько шагов. Её босые ноги прошлёпали по ковру.

— Но зачем ты тогда помогаешь папе держать меня под арестом?! — в её голосе зазвенели слёзы. — Я не настолько глупа, чтобы повторять твои ошибки! Я — это я! А ты ведёшь себя так же, как он!

— Я думала, что оберегаю тебя, — ответила Кэт, и в её голосе прорезалось искреннее, неподдельное непонимание. — Я правда так думала.

— От чего?! — Бьянка всплеснула руками, чуть не сбив с тумбочки бутылку. — От моего собственного жизненного опыта?! От ошибок, которые я должна совершить, чтобы вырасти?! Ты серьёзно, Кэт?!

— Не всякий опыт хорош, Бьянка, — голос Кэт стал жёстче, но в нём сквозила боль. — Не всегда можно верить людям. Ты думаешь, что мир — это как в твоём дурацком шоу, где в конце все целуются и живут долго и счастливо? Это не так. Иногда люди делают тебе больно просто потому, что могут. Потому что они ублюдки. Потому что они видят в тебе не человека, а галочку в списке.

Бьянка медленно обошла кровать, подошла к двери и взялась за ручку. Её лицо было бледным, но голос прозвучал на удивление твёрдо:

— Я, наверное, этого никогда не узнаю. Потому что мне никогда не дают шанса что-то узнать.

Она распахнула дверь и взглядом показала сестре, что разговор окончен. Кэт несколько секунд смотрела на неё. Потом молча встала с кровати и вышла. Дверь за ней закрылась со щелчком.

Бьянка упала на кровать, уткнулась лицом в плюшевую собачку и замерла. Её плечи вздрагивали. На тумбочке тихо жужжал ноутбук, а за окном, на заднем дворе, шериф в очередной раз перезарядил свой дробовик, проверяя патроны перед ночным дежурством.

Прошёл час.

Кэт лежала на своей кровати, глядя в потолок. В наушниках играли «The Cure» — Роберт Смит пел «Pictures of You», и от этой песни всегда щемило в груди. Она поднялась, стащила наушники и выглянула в окно.

Там, на старом кресле-качелях, стоявшем на заднем дворе под дубом, сидела Бьянка. На ее плечах был накинут старый отцовский свитер «Carhartt», который был ей велик на три размера. Ветер трепал её золотистые волосы. Она смотрела на дорогу, пустую и тёмную, и в этом взгляде было столько тихого, смиренного одиночества, что у Кэт внутри что-то хрустнуло.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Может, она и правда вела себя как эгоистичная сука. Может, этот дурацкий выпускной значил для Бьянки гораздо больше, чем она могла представить. Может, защищать — не всегда значит запирать на все замки. Может, иногда это значит — отпустить. Дать упасть. И быть рядом, когда понадобится помощь.