𝐛𝐢𝐭𝐞 𝐛𝐚𝐜𝐤 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Утро понедельника навалилось на Килдэр. Пальмы вдоль Главной улицы стояли понурые. Даже чайки орали как-то приглушённо, будто у них тоже болела голова. Академия Килдэр встретила своих учеников гулом люминесцентных ламп и запахом хлорки, смешанным с ароматом коллективного стыда. Все, кто в пятницу надирался до положения риз в доме Келсо, теперь передвигались на ватных ногах, пряча глаза за тёмными очками и давясь сухими бутербродами из столовой.

Но только не Кэт Стрэтфорд.

Она вошла в кабинет литературы с высоко поднятой головой, и гул голосов мгновенно стих. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, и тишина стала плотной.

Двадцать четыре пары глаз ввинтились в неё. Парни с задних рядов, ещё не протрезвевшие после выходных, смотрели с масляным блеском — так смотрят на порнозвезду, случайно зашедшую в школьную столовую. Девушки — кто с завистью, кто с брезгливостью, кто с жадным любопытством. Сара Флинн, главный редактор школьной газеты и по совместительству главная сплетница, уже строчила что-то в своём блокнотике, и её ручка летала по бумаге с бешеной скоростью.

Kэт прошла к своей парте.

Парень с дрэдами, вечно жующий жвачку «Juicy Fruit», картинно отодвинул стул у её парты ногой в рваном «конверсе». Стул проскрежетал по линолеуму с мерзким звуком. Он откинулся на спинку, закинул руки за голову и растянул губы в ухмылке, от которой у Кэт свело челюсть.

— Кэт, детка... сладкая моя... — протянул он громко, чтобы слышали все. — Ты раскачивалась там, на этом столе, в ритме моего сердцебиения. Серьёзно, у меня чуть крыша не поехала. Ты была как... как грёбаная богиня, я тебе клянусь.

Класс взорвался смехом. Кто-то присвистнул.

— Станцуй для меня, детка! — заорал Трипп с заднего ряда, и его голос прорезал шум. Он хлопнул ладонью по парте с такой силой, что чужие учебники подпрыгнули. — Прямо сейчас, на учительском столе! У меня есть пятёрка баксов! Ну же, не ломайся!

— Заткнись, Трипп, у тебя и пятёрки-то нет, — бросила какая-то девушка с первого ряда, но её никто не услышал.

Кэт не удостоила их даже взглядом. Она смотрела прямо перед собой, сжимая лямку рюкзака с такой силой, что костяшки побелели. В ушах у неё ещё звенело после выходных, и каждый крик этих придурков отдавался молоточками в висках. Она думала о том, как сильно ненавидит этот класс, эту школу, этот остров, и о том, как прекрасно было бы оказаться сейчас где-нибудь далеко-далеко, в Нью-Йорке или Лондоне, где никто не знает её имени и никто не видел, как она выплясывала на столе.

И тут, разумеется, влез он. Джоуи Доннер. Свеженький, выглаженный, с идеальной укладкой, в новой рубашке «Поло» мятного цвета — потому что лососёвый, видимо, был уже в стирке после субботнего позора. Его «Ролекс» блестел на запястье. На губах играла та самая улыбка, от которой у Кэт начинали чесаться кулаки. Он поднялся со своего места, обвёл класс взглядом и, кривляясь, выставил одну ногу вперёд в своих идиотских палубных туфлях без носков. Затем начал дёргать бёдрами — нелепо, по-дурацки, — проводя ладонями по бокам, имитируя её танец. Его бёдра ходили ходуном, а лицо расплылось в самодовольной ухмылке.

— Кэт, как мы заслужили твои танцы на столе? — пропел он фальцетом, закатывая глаза к потолку. — Это было... как бы сказать... умело. Я многое узнал о тебе.

Джоуи подмигнул ей и сделал ещё одно вращение бёдрами, отчего несколько девчонок прыснули в кулак. Сара Флинн оторвалась от блокнота и посмотрела на Кэт с таким видом, будто только что получила материал для первой полосы.

Кэт медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Джоуи с ненавистью. Парень осёкся. Улыбка сползла с его лица. Он нервно кашлянул, пробормотал что-то типа «просто шучу, успокойся» и опустился на стул, стараясь не встречаться с ней глазами.

В этот момент дверь кабинета снова открылась, и вошла миссис Блейз. Женщина с вечно поджатыми губами, которые, по слухам, никогда не растягивались в улыбке, если только она не читала некрологи. Сегодня она была в бледно-розовой блузке, застёгнутой на все пуговицы до самого горла, и серой юбке-карандаш. Туфли на низком каблуке стучали по полу с ритмичностью метронома. В одной руке она несла стопку учебников, в другой — неизменную кружку с надписью «World's Okayest Teacher». Она окинула класс своим обычным ледяным взглядом — тем самым, от которого даже Трипп съёживался и переставал кидаться ластиками, — и тишина стала ещё глубже.

— Не подумайте, что мне интересно, — произнесла она, кладя на стол стопку учебников с глухим стуком, — но, может быть, кто-то хочет поделиться, как прошли его выходные?

В классе повисло молчание. Никто не хотел рассказывать о своих выходных. Особенно сейчас.

— Не знаю, миссис Блейз, — немедленно встрял Джоуи, и его голос сочился фальшивой невинностью, — может, у Кэт спросите? У неё были ну очень... продуктивные выходные.

Класс снова заржал. Парень с дрэдами сложил ладони рупором и проорал: «Она устроила охренительное шоу!». Трипп застучал кулаками по парте, изображая барабанную дробь.

Миссис Блейз медленно повернулась к Джоуи.

— Мистер Доннер, — отчеканила она ледяным тоном, — если только мисс Стратфорд не выбила всю дурь из твоей пустой головы, то я не хочу слышать ни единого слова.

Улыбка исчезла с лица Джоуи быстрее, чем его достоинство на выпускном. Он сглотнул, пробормотал «да, мэм» и уставился в парту с таким видом, будто надеялся, что она разверзнется и поглотит его.

Кто-то из заднего ряда тихо присвистнул: «Черт, миссис Блейз, это было дико».

Миссис Блейз проигнорировала это. Она поправила очки, одёрнула блузку и раскрыла учебник.

— Открывайте страницу семьдесят три, — скомандовала она. — Сонет сто сорок первый. Написан стариной Шекспиром. Тем самым, который, как выражается мисс Стратфорд, «давно мёртвый белый парень». Но, чёрт возьми, этот парень знал своё дело.

Она набрала в грудь побольше воздуха, и вдруг — о, чёрт, — начала читать не монотонным бубнежом, а самым настоящим речитативом, ритмичным, почти рэперским, отбивая такт ладонью по столу. Её голос, обычно сухой и скрипучий, вдруг обрёл ритм и драйв:

— «Ты не для глаз моих, ты пленительно прекрасна. Ты представляешь им лишь недостатки темноты, но что мерзко для них, то сердце любит страстно. И готово любить вопреки ему!»

Женщина закончила и обвела класс взглядом победителя. Ученики восхищённо смотрели на женщину, раскрыв рты. Ботаны с первых парт закачали головами в одобрении. Трипп даже показал ей большой палец вверх и проорал: «Эй, миссис Блейз, это было круто!». Кто-то зааплодировал. Миссис Блейз чуть улыбнулась уголками губ — впервые за семестр, — но быстро вернула себе строгое выражение.

— Шекспир, — заявила она, проходя к доске, — давно мёртвый белый парень. Но голова у него варила получше, чем у большинства из вас. Его сонеты — это не про розовые сопли и пони. Это про тёмную, больную, необъяснимую страсть, которая жрёт тебя изнутри. Про любовь, которая не должна существовать, но существует. Про то, как ты можешь ненавидеть кого-то каждой клеткой тела и всё равно хотеть быть рядом. А теперь забудьте всё, что я сказала. Ваша задача — написать собственную версию этого сонета. Я хочу видеть ваш собственный голос, ваши собственные чувства, ваш собственный ад. А не пересказ этого старика. Ясно?

Она двинулась вдоль рядов, раздавая листы с заданием. В классе стоял одобрительный гул — миссис Блейз только что неожиданно стала крутой. Кто-то уже склонился над тетрадкой, кто-то шептался, обсуждая рифмы.

И тут Кэт подняла руку. Миссис Блейз остановилась. Её спина напряглась, будто она почувствовала приближение мигрени. Женщина закатила глаза так, что, казалось, увидела собственный мозг. Кружка с надписью «World's Okayest Teacher» дрогнула в её руке.

— Да, мисс «У меня на всё есть своё мнение»? — простонала она, оборачиваясь с таким видом, будто её заставили жевать лимон.

В классе мгновенно стало тихо. Все взгляды метнулись к Кэт. Все знали: эти двое не могли находиться в одной комнате без того, чтобы не началась третья мировая война. Их словесные дуэли уже стали легендой. Говорили, что однажды Кэт довела миссис Блейз до слёз — но никто не мог подтвердить это, потому что никто не осмеливался спросить.

— Нужно писать ямбом? — спросила Кэт. Её голос был ровным, спокойным, без обычной язвительности. Она смотрела учительнице прямо в глаза.

Миссис Блейз медленно поплыла к парте Кэт. Её каблуки стучали по полу. Стук-стук-стук. Она остановилась в нескольких дюймах, нависая над девушкой. Кэт чувствовала запах её духов — что-то цветочное, приторное, смешанное с запахом кофе и мела.

— Ты не возражаешь мне? — спросила миссис Блейз тихо.

Кэт подняла на неё глаза. Усталые, с тёмными кругами, налитые кровью. Похмелье всё ещё держало её за горло, и каждый громкий звук отдавался в висках. Но в её взгляде не было вызова. Не было войны. Она глубоко вздохнула и увидела, как Сара Флинн занесла ручку над блокнотом, готовая записывать каждое слово.

— Нет, — ответила Кэт, и её голос прозвучал на удивление мягко. — Хорошее задание. Правда. Я хочу это написать.

Миссис Блейз рассмеялась. Её голова дёрнулась вверх.

— Ты издеваешься надо мной, Стратфорд? — в голосе женщины прорезался металл. — Ты, кто считает себя умнее всех в этой комнате, включая меня? И ты говоришь мне, что это хорошее задание?

— Да, — Кэт покачала головой, и на её губах мелькнула слабая, почти уязвимая улыбка. — Я серьёзно. Я хочу попробовать. Я хочу написать это.

Улыбка исчезла с лица женщины. Она смотрела на Кэт долго, пристально, будто пыталась найти подвох, скрытую насмешку, замаскированную издёвку. Но не нашла. И от этого её лицо исказилось почти болезненной гримасой. Она резко выдохнула через нос, и её ноздри раздулись.

— Вон из моего класса, — произнесла миссис Блейз тихо.

Кэт нахмурилась. В классе повисла мёртвая тишина. Кто-то выронил карандаш.

— Что? — вырвалось у девушки. Она не верила своим ушам.

— ВОН! — рявкнула миссис Блейз так, что несколько учеников подпрыгнули на стульях.

Сара Флинн чуть не выронила блокнот. Парень с дрэдами перестал жевать жвачку. Джоуи застыл с открытым ртом, и на его лице застыло выражение глубочайшего изумления.

Кэт несколько секунд смотрела на женщину. В её глазах промелькнула боль — быстрая, — но она тут же погасла, сменившись привычной ледяной бронёй. Она медленно, не говоря ни слова, поднялась со стула. Сгребла учебник и пустую тетрадь со стола, засунула их в рюкзак. Движения были чёткими, почти механическими. Кэт не смотрела ни на кого. Ни на Сару Флинн, строчившую в блокноте. Ни на Джоуи, который уже начал ухмыляться. Ни на миссис Блейз, которая стояла с каменным лицом. Она просто застегнула молнию с резким звуком «вжик», закинула лямку на плечо и обогнула парту.

На мгновение Кэт задержалась у двери. Все затаили дыхание. Она не обернулась. Просто толкнула дверь и вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с мягким, окончательным щелчком.

Миссис Блейз проводила дверь взглядом. Она поправила очки, одёрнула блузку и резко повернулась к доске.

— Итак, — отчеканила она, и её голос был холоден, как арктический лёд. — Может, кто-то хочет еще что-то сказать?

И класс, всё ещё ошарашенный произошедшим, медленно вернулся к жизни. Сара Флинн дописывала последнюю строчку в своём блокноте. Джоуи откинулся на стуле и прошептал соседу: «Ну, это было жёстко. Даже для неё». А где-то в коридоре, прислонившись к холодной стене, Кэт закрыла глаза и считала до десяти, пытаясь унять дрожь в пальцах.

★ ★ ★

Стадион Академии Килдэр, выцветший и продуваемый всеми ветрами, был похож на римский Колизей, построенный компанией, выигравшей тендер по откату. Бетонные трибуны, выкрашенные в гнилостно-зелёный, цвет заплесневелого хлеба, облупились до арматуры, которая торчала наружу ржавыми рёбрами. Пластиковые сиденья, нагретые полуденным солнцем до температуры сковороды, плавились и липли к задницам. Воздух стоял густой и дрожащий, пропитанный запахом свежескошенной травы, резиновой крошки, которой были усыпаны беговые дорожки, и той особой смесью дешёвого дезодоранта «Old Spice» и пота, что висела над каждой школьной раздевалкой. Солнце жарило так, что хоть жарь яичницу на шлеме тренера.

На верхнем ярусе, вдалеке от брызжущих слюной физруков и визгливых болельщиц, сидели двое. Кайл Джеймс, парень с Разреза, одетый в дешёвую футболку с логотипом «Академии Килдэр», которую он купил в секонд-хенде, нервно ёрзал, и его левый глаз непрерывно дергался. Он комкал в руках программку вчерашнего, с треском проигранного матча, превращая её в мокрый бумажный комок. Рядом с ним, абсолютно неподвижный, сидел Рэйф Кэмерон. Он упёрся локтями в колени, свесив кисти между ног, и его взгляд был прикован к полю. Не к игре, а к одной-единственной фигуре, которая двигалась по нему с грацией разъярённой пумы.

Кэт Стрэтфорд была великолепна в своей ярости. Чёрные шорты открывали длинные, мускулистые ноги, покрытые царапинами и свежими синяками. Белая футболка сборной прилипла к мокрой от пота спине, обрисовывая каждый напряжённый мускул. Её волосы, затянутые в тугой узел, мотались из стороны в сторону при каждом движении. Она не просто играла в футбол — она объявила войну законам физики. Мяч, пущенный с ноги соперницы, она принимала на грудь с глухим, утробным шлепком, от которого у Кайла сводило живот. В одно касание она обрабатывала его и посылала обратно с такой силой и точностью, что воздух стонал. Её бутсы вспарывали дёрн, оставляя на поле глубокие чёрные шрамы. Она врезалась в защитниц, не снижая скорости, и те отлетали от неё. Тренер Харгрейв, коренастая женщина, орала с бровки, срывая голос: «Стрэтфорд, это разминка, мать твою, раз-мин-ка! А не блядский реслинг!». Кэт не удостоила её даже взглядом. Она поймала следующий пас, развернулась на девяносто градусов, даже не глядя на ворота, и пробила с левой. Вратарь, бедная девочка с косичками, только и успела, что шарахнуться в сторону. Мяч с влажным, сочным хлопком вонзился в сетку, и та затрепетала.

— Господи Иисусе, — выдохнул Кайл, наблюдая за этим актом насилия. Он сглотнул и перевёл взгляд на Рэйфа. — Чувак, я серьёзно спрашиваю. Что ты вчера с ней сделал? Она же сейчас кого-нибудь убьёт голыми руками. Вырвет сердце и съест.

Рэйф не шевельнулся. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы его слегка подрагивали, на костяшках белели свежие царапины — то ли от веток рододендрона, через которые он тащил её пьяное тело прошлой ночью, то ли от чего-то более личного. Он медленно сжал и разжал кулак, наблюдая за игрой сухожилий под загорелой кожей.

— Ни-че-го, — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом. — Она была в хлам. Даже не помнит, наверное, как на качелях сидела. А я просто отвёз её домой.

— Но наш план, — голос Кайла сорвался на отчаянный шёпот. Он подался вперёд, и его глаз задёргался с новой, удвоенной силой. — Он же остаётся в силе, да? Мы же не заканчиваем это дерьмо? Я хочу сказать, мы зашли слишком далеко, чтобы просто всё бросить...

— Ты же сам сказал, что всё кончено, — лениво, почти скучающе напомнил Рэйф. Он наконец оторвал взгляд от своих рук и уставился куда-то вдаль, на линию горизонта, где лагуна сливалась с серым небом. — Я слышал это собственными ушами. Ты стоял, смотрел, как твоя ненаглядная лижется с Доннером, и орал: «Игра окончена, чувак, игра окончена». Знакомо звучит?

Кайл замялся. Краска стыда залила его лицо до самых корней волос. Он смотрел на поле, где Кэт только что, виртуозно обыграв двух защитниц, отдала голевой пас, но мысли его были далеко. Он мялся, перебирал пальцами, и вся его поза выражала крайнюю степень смущения, смешанного с наглостью. Наконец он выпалил:

— Да. Сказал. Но это было до того, как...

Парень запнулся, и его лицо вдруг озарила широкая, абсолютно идиотская улыбка.

— До того, как что? — Рэйф медленно повернул голову и уставился на него пронзительным взглядом.

— До того, как она меня поцеловала, — произнёс Кайл.

Рэйф медленно приподнял одну бровь. Его лицо, обычно холодное и презрительное, на секунду отразило целую гамму чувств: от крайнего изумления до профессионального, почти научного интереса. Он усмехнулся.

— Да ладно, — протянул Рэйф, смакуя момент. — Мелкая Бьянка? Поцеловала тебя? Взасос?

— Ага, — Кайл глупо хихикнул, потирая затылок, который начинал болеть от всего этого напряжения. — Прямо в губы.

— И где?

— В машине, — ответил Кайл, всё ещё глупо улыбаясь. — Когда я отвёз её домой.

— В ма-ши-не, — по слогам произнёс Рэйф, и его усмешка стала шире. — Значит, ты поимел Джоуи Доннера, не выходя из своего ржавого пикапа. Неплохо, Джеймс. Мать твою, неплохо.

Их разговор, этот островок мужской солидарности, был прерван самым бесцеремонным образом. По беговой дорожке, размахивая руками и сверкая на солнце стёклами очков, заклеенных свежим слоем скотча, к ним мчался Майкл Экерман. Его гавайская рубашка, которую он, видимо, считал писком моды, развевалась за спиной. Он бежал совершенно не смотрел по сторонам. Это была его коронная, его роковая ошибка.

Навстречу ему, вывалившись из дверей раздевалки двигалась вся команда футболистов. Трипп, с его бычьей шеей и взглядом, не обещающим ничего хорошего, возглавлял это шествие. Он заметил мелкого очкарика в самый последний момент, но не свернул, не замедлился, даже не моргнул. Он просто врезался в Майкла плечом. Раздался смачный, хрусткий звук удара. Майкл взвизгнул, его очки слетели с лица, описав в воздухе замысловатую дугу, а сам он взмахнул руками и рухнул на резиновое покрытие дорожки, проехавшись по нему пару футов на животе, царапая локти и колени. Толпа футболистов, не оборачиваясь и не сбавляя шага, протопала дальше, даже не заметив, что оставила за собой раненого.

Майкл полежал секунду, распластавшись на дорожке. Затем, к удивлению Кайла, он резво вскочил, подобрал свои погнутые очки, протёр их о край грязной рубашки, нацепил на нос и, даже не отряхнувшись, продолжил свой забег с прежним энтузиазмом. Через десять секунд он уже карабкался по бетонным ступеням трибуны, запыхавшийся, потный, но невероятно, просто до отвращения гордый собой.

— Я сделал это! — выпалил он, падая на скамейку рядом с парнями и судорожно хватая ртом воздух. Пот катился с него градом, смешиваясь с резиновой крошкой, прилипшей к рубашке. — Я поговорил с ней!

— С кем? — лениво поинтересовался Рэйф, даже не обернувшись.

— С Кэт! — Майкл вытер пот со лба. — После того, как её выгнали с литературы! Я перехватил её в коридоре у шкафчиков! Я спросил: «Эй, Кэт, как ты себя чувствуешь?». И она, чёрт возьми, ответила!

Кайл и Рэйф синхронно, как по команде, повернули головы.

— И что же она сказала? — спросили они хором.

Майкл выдержал драматическую паузу. Он сложил пальцы рук в замок и устремил свой взгляд в белое от зноя небо.

— «Сила и энергия равны тысяче солнц», — произнёс он замогильным голосом.

Над трибунами повисла тишина. Кайл перестал улыбаться. Рэйф медленно, очень медленно моргнул. Где-то на поле раздался одинокий свисток тренера.

— Что? — переспросил Кайл, нарушая тишину. Он потряс головой. — Что это, чёрт возьми, значит?

— Это цитата! — с гордостью объявил Майкл. Он торжественно разомкнул руки. — Из какого-то феминистского манифеста. Я погуглил в туалете. Она, видимо, входит в образ. Или намекает, что у неё внутри сейчас адское пламя и она готова сжечь весь этот остров дотла. Я не до конца уверен.

Рэйф медленно, с выражением бесконечной, вселенской усталости на лице, кивнул каким-то своим мыслям. Затем он посмотрел на Майкла долгим, немигающим взглядом.

— Спасибо, Майкл, — произнёс он. — Очень. Ценная. Информация.

Кайл, пытаясь разрядить обстановку, повернулся к полю, где Кэт, закончив разминку, теперь просто стояла, уперев руки в бока и тяжело дыша.

— Я думаю, ей потребуется денёк, чтобы успокоиться, — задумчиво произнёс он. — Ну, ты знаешь. После такого. Танцы на столе, похмелье, публичное унижение, ты её отшил...

— Я её не отшивал, — резко перебил его Рэйф.

— Ты отказался целовать её, когда она практически сама запрыгнула на тебя, — терпеливо объяснил Кайл. — Для девушки это то же самое, что пощёчина. Хуже, чем пощёчина. Это ядерный удар по самооценке.

И ровно в тот момент, когда последнее слово слетело с его губ, воздух со свистом рассек снаряд. Белый кожаный мяч, пропахший травой, грязью и потом, пущенный с нечеловеческой силой, пролетел ровно между головами Кайла и Рэйфа. Поток воздуха от него был таким сильным, что взъерошил им волосы, а Кайл на секунду оглох на левое ухо. Парни инстинктивно, как по команде, шарахнулись в разные стороны, едва не свалившись с узкой скамейки на грязный бетон.

Мяч с чудовищным, утробным грохотом врезался в пустые пластиковые сиденья позади них и, лопнув по шву, отскочил в проход, где и затих, жалобно сдуваясь.

Тишина, наступившая после этого, была абсолютной. Даже тренер перестала орать. Все трое замерли на своих местах, боясь пошевелиться. А затем они медленно, очень медленно повернули головы в сторону поля.

Кэт стояла на линии штрафной, в двадцати ярдах от них. Её грудь тяжело вздымалась, по вискам стекал пот. Одна рука была уперта в бок, вторая всё ещё сжимала сорванную перчатку, которую она комкала с такой силой, что побелели костяшки. Она не кричала. Не оскорбляла их. Не показывала средний палец. Она просто стояла и смотрела. Её взгляд, полный чистейшей, незамутнённой, дистиллированной ненависти, пробивал расстояние, пробивал бетон, пробивал их черепные коробки и вонзался прямо в мозг. От этого взгляда, в котором не было ничего человеческого, у Кайла кровь застыла в жилах, а яйца сжались до размера изюминок. Майкл, казалось, перестал дышать. Рэйф же смотрел ей прямо в глаза. Он не отвёл взгляда. Их дуэль длилась несколько бесконечных секунд.

А затем Рэйф, не поворачивая головы и не разрывая зрительного контакта с девушкой на поле, медленно, задумчиво произнёс:

— Может, и два.

★ ★ ★

Подвал Академии Килдэр был не просто подвалом. Архитектор, проектировавший эту часть здания, явно страдал от хронической мигрени и решил, что все остальные тоже должны страдать. Стены, покрытые трещинами, сочились конденсатом. Трубы отопления, обмотанные растрёпанным асбестом, свисали с потолка.

Именно из этого бетонного чистилища поднимались Кэт и её подруга Кортни. Их шаги гулким эхом разносились по пустому коридору. Кортни, высокая брюнетка с копной волос, которые она постоянно заправляла за уши, и с вечно облезающим красным лаком для ногтей, с которым она сражалась с маниакальным упорством.

Но то, что заставило Кэт замереть на верхней ступеньке и издать звук, выражающий раздражение, было не мерцание ламп. Это были листовки. Грёбаные листовки. Они были повсюду. Расклеенные на каждом свободном дюйме стен, на колоннах, на дверях туалетов, даже на пожарном щитке, кнопка которого, вероятно, давно не работала. Кричащие, кислотно-розовые и ядовито-зелёные, они бросались в глаза. «КОНЕЦ ГОДА!!!» — орали они огромными, наглыми буквами. «БУДЬ ТАМ ИЛИ БУДЬ ПОЛНЫМ НЕУДАЧНИКОМ! DJ, BOOZE (приноси свой собственный!), И ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ПЕРЕСПАТЬ ДО ЛЕТА!». Это был почерк Келсо — смесь идиотизма, отчаяния и плохого вкуса.

Кэт замерла перед одной из них. Её ноздри раздулись. Она смотрела на листовку так, будто та лично оскорбила её мать.

— Господи, черт возьми, — процедила она, и её глаза сузились до щёлок. — Ты только посмотри на это дерьмо.

Девушка подошла к ближайшей колонне, на которой сияла листовка, и одним резким, яростным движением сорвала её. Бумага с мерзким, влажным треском разошлась посередине, оставив на бетоне белёсый след от клея и грязные разводы. Кэт смяла её в кулаке, с хрустом, превратив яркий призыв к веселью в жалкий бумажный комок, и, не глядя, швырнула через плечо на пол. Комок упал в лужу неопознанной жижи, натёкшей из прохудившейся трубы, и начал медленно расползаться, теряя цвет.

— Эй! — раздался возмущённый голос за спиной. Какая-то девушка из младших классов, с рюкзаком в виде плюшевого единорога, проходила мимо и чуть не наступила на этот бумажный труп. Она зыркнула на Кэт с видом оскорблённой добродетели, но, встретившись с её взглядом, полным ледяной ярости, тут же стушевалась, пробормотала «неважно» и поторопилась скрыться за углом.

Кэт проводила её взглядом и снова уставилась на стену, кипящую от кислотных приглашений.

— Интересно, — произнесла она вслух, — какой нужно быть конченой, безмозглой идиоткой, чтобы добровольно пойти на этот сраный шабаш?

Кортни, которая всё это время с тоской и какой-то обречённостью смотрела на одну из листовок, где была изображена танцующая парочка, тяжело вздохнула. Она перестала теребить свой рукав и тихо сказала:

— Я бы пошла, — её голос прозвучал глухо. — Да только не с кем.

Она смущённо улыбнулась, глядя на Кэт, и в этой улыбке было столько безнадёжной надежды, что Кэт чуть не стошнило. От этой серости. От этого принятия.

— Ты серьёзно? — Кэт развернулась к ней всем корпусом. — Ты хочешь нарядиться в какое-нибудь дурацкое платье, чтобы какой-нибудь прыщавый дебил с двумя извилинами, у которого стоит с прошлого вторника, лапал тебя за задницу своими потными лапами, пока ты пытаешься подпевать какой-то бездарной кавер-группе, играющей «Wonderwall» в сотый раз? В этом состоит твоя чёртова мечта, а?

Кортни не выдержала. Она прыснула, а затем и вовсе расхохоталась. Она смеялась, и её плечи тряслись, а из глаз чуть не брызнули слёзы.

— Ладно, ладно, ты права, — сказала Кортни, вытирая уголок глаза и пытаясь отдышаться. — Не пойдём. Это всё глупости. Мне всё равно не во что нарядиться. У меня нет платья. И парня, чтобы лапал, тоже нет.

Она отвела взгляд, и улыбка сползла с её лица, оставив после себя лишь усталую гримасу разочарования. Её пальцы снова принялись теребить край лямки рюкзака. В этом жесте было столько беззащитности, что Кэт, которая уже готова была выдать очередную тираду о тупости школьных ритуалов, вдруг осеклась. Она увидела, как плечи Кортни поникли. Увидела этот тусклый, погасший взгляд. Чёрт. Она ненавидела, когда люди выглядели побитыми щенками. Это был запрещённый приём.

Кэт закатила глаза к потолку, туда, где гудела и мигала проклятая лампа.

— Ладно, — бросила она, и это прозвучало как одолжение, за которое она себя ненавидела. — Посмотрим на это с другой стороны. Давай просто посмотрим, что это за чушь. В конце концов, нужно же убедиться, что мы ничего не пропускаем. Может, будет весело смотреть, как эти придурки надираются и блюют в бассейн.

Кортни резко вскинула голову. Её лицо, только что бывшее серым и унылым, осветилось улыбкой.

— Отлично! — воскликнула она. — Это будет что-то новенькое для нас!

Кортни схватила Кэт за руку, чуть не задев локтём свежую листовку, которая тут же отклеилась и спланировала на пол. Кэт позволила ей это. Она хмыкнула, и в этом «хмык» не было злобы, только циничное приятие неизбежного.

— Не обольщайся, — отрезала Кэт, высвобождая руку и поправляя бомбер. — Я иду только для того, чтобы было о чём потом злобно шутить. И чтобы убедиться, что ты не наделаешь глупостей.

★ ★ ★

Стрельбище на задворках стадиона Академии Килдэр представляло собой не что иное, как кусок выжженной земли, которую администрация школы с гордостью именовала «спортивным объектом». Это был гребаный пустырь, огороженный ржавой рабицей, которая дребезжала на горячем ветру. Солнце лупило с небес отвесно, раскаляя песок до состояния сковороды в закусочной «Waffle House». Воздух дрожал над выцветшими мишенями, которые стояли в ряд.

Десять девчонок в одинаковых серых футболках «Hanes» и чёрных шортах стояли на линии огня. У каждой в руках был лук — не какая-то игрушка из «Walmart», а настоящий, из стекловолокна, с тугой тетивой, которая впивалась в пальцы до побеления костяшек. Тренер О'Мэлли, пожилой ирландский мужчина, с вечно красным лицом, и с животом, нависавшим над ремнём, расхаживал за их спинами и орал с бруклинским акцентом: «Дышите, дамы! Сожми, не тяни! Ты здесь не рубишь дрова!».

Бьянка Стрэтфорд стояла в центре этой шеренги. Её золотистые волосы, обычно распущенные и сияющие, были затянуты в тугой, практичный хвост, который она перевязала резинкой дважды. Персиковое платье и дурацкие танкетки из остались гнить в шкафчике; сейчас на ней была серая футболка с эмблемой Академии и чёрные шорты, открывавшие длинные загорелые ноги. Выглядела она не как королева выпускного бала, а как обычная девчонка из пригорода, и это её бесило до чёртиков.

Девушка подняла лук. Натянула тетиву до самого угла челюсти, как учили на ютуб-каналах профессиональных лучников. Пальцы дрожали. Мелкой, противной, неконтролируемой дрожью, которая шла откуда-то из самой глубины её грёбаной души. «Чертово похмелье», — подумала она, хотя выпила в пятницу всего пару «White Claw». Дело было не в алкоголе. Дело было в том, что каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его лицо. Джоуи. Его скользкие руки на её заднице. Его язык у неё во рту. И то, как он ушёл с Мэнди, даже не обернувшись, показав ей средний палец. Что за чертов придурок.

Мишень в двадцати ярдах расплывалась перед глазами. Жёлтое яблочко, казалось, издевалось над ней, шепча: «Ты не попадёшь, сучка». Она сжала оперение стрелы сильнее. Костяшки побелели.

Рядом стояла Моника — её лучшая подруга с тёмными кудряшками, которые она, несмотря на строгий спортивный дресс-код, умудрилась украсить яркой бирюзовой заколкой из «Claire's». Моника не страдала ни от похмелья, ни от экзистенциального кризиса. Она была чиста и невинна. Подруга спокойно подняла лук, прицелилась, и на её лице застыло выражение абсолютной, непробиваемой безмятежности. Затем она плавно, без малейшего усилия, отпустила тетиву. Стрела с влажным, сочным свистом — твип — рассекла воздух и вонзилась точно в двадцатку, в жёлтый круг вокруг яблочка. Оперение затрепетало и замерло.

— В яблочко! Это моя девочка!— проорал тренер О'Мэлли.

Моника опустила лук и удовлетворённо хмыкнула, бросив быстрый взгляд на Бьянку.

— Дерьмо, — прошептала Бьянка, глядя на её результат. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение. Развела плечи, как учил этот старый хрыч О'Мэлли. Натянула тетиву ещё сильнее. Почувствовала, как напряглись мышцы спины, как стабилизатор на луке перестал дрожать. Она уже была готова отпустить. Ещё секунда. Ещё полсекунды. Ещё...

— Ну, ну, ну. Посмотри, кто играет в Купидона, — раздался у неё над ухом голос, скользкий и липкий.

Голос был мягким, вкрадчивым, пропитанным дорогим одеколоном, который пах так, будто его вылили целую бутылку. Он проник в её ухо и разлился по всему телу волной тепла и ненависти одновременно. Бьянка узнала его мгновенно. Её сердце сделало кульбит, достойный олимпийского гимнаста, а затем забилось с утроенной силой — не от радости, черт возьми, нет. От той особой, гремучей смеси унижения и злости, которую девушка запомнила с той ночи.

— Привет, Джоуи, — ответила она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал ровно, но тетива натянулась до предела, до той точки, за которой она могла порваться и выбить ему глаз.

— Ты всегда такая сосредоточенная на физкультуре?

Бьянка закатила глаза. Тяжело, раздражённо, с чувством выполненного долга. Её терпение, и без того натянутое как струна, лопнуло с характерным звуком. Девушка резко развернулась к парню всем корпусом, и её пальцы, державшие тетиву, соскользнули. Лук издал этот чёртов звук, и стрела, предназначавшаяся мишени, сорвалась и улетела в сторону, прямиком в задницу парню из их группы, который в этот самый момент наклонился, чтобы завязать шнурок на своих кроссовках. Наконечник, к счастью для него, был тупым, тренировочным, но сила удара была такова, что бедняга взвыл, выгнулся дугой и рухнул лицом в траву, схватившись за правую ягодицу обеими руками. Раздался дикий, нечеловеческий вопль, достойный фильма ужасов: «ГОСПОДИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! МОЯ ЗАДНИЦА! МОЯ ЧЕРТОВА ЗАДНИЦА! ЭТО В МОЕЙ ЗАДНИЦЕ!».

Тренер О'Мэлли всплеснул руками и заорал, перекрикивая ветер: «Стрэтфорд! Что это было во имя Иисуса?! Ты пытаешься убить Уилсона?!». Он бросился к раненому, который катался по земле и матерился так, что даже видавшие виды дальнобойщики покраснели бы. Остальные ученицы давились от смеха, прикрывая рты ладонями, пока тренер, кряхтя и матерясь по-ирландски, пытался вытащить стрелу из ягодицы, что было зрелищем одновременно комичным и глубоко унизительным.

Бьянка поморщилась, но тут же повернулась к Джоуи и с вызовом уставилась на него. Он не двинулся с места. Стоял, засунув руки в карманы своих спортивных штанов, и на его лице играла та самая самодовольная ухмылка, от которой у неё когда-то сердце уходило в пятки, а теперь сводило челюсть.

— Упс, — произнёс он без тени сожаления, лениво глядя на корчащегося на земле Уилсона. — Похоже, ты промазала, Купидон. Серьезно, твоя цель сегодня отстойная.

— Ты что-то хочешь, Джоуи? — спросила Бьянка ледяным тоном, теряя последние капли терпения. Она помнила тот вечер. Каждую чёртову деталь. Его руку на заднице Мэнди. То, как он ушёл, не обернувшись. Её крик «Ты кусок дерьма!» и его поднятый средний палец. — Или ты просто пришел сюда, чтобы разозлить меня? Потому что миссия выполнена, придурок.

— Вообще-то, да, — парень вынул руку из кармана и провёл ею по своим идеально уложенным волосам. — Хотел поговорить с тобой о вечеринке.

— Ты знаешь правила, Джоуи, — отрезала Бьянка, поворачиваясь обратно к мишени и делая вид, что поправляет прицел. — Я не пойду, если Кэт не пойдет. Итак, найдите себе другую девчонку. Как насчет Мэнди? Вы двое выглядели очень мило в прошлые выходные.

Джоуи пропустил её слова мимо ушей. Даже не моргнул. Он улыбнулся ещё шире.

— Она будет там, — сказал парень.

Бьянка замерла. Её рука, державшая лук, медленно опустилась. Горячий ветер трепал выбившуюся прядь волос, и она чувствовала, как по спине ползёт капля пота.

— Что? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Кэт пойдет на вечеринку?

— Скажем так... — Джоуи вынул руку из кармана, подошёл к стойке с запасными стрелами и выбрал одну. Новую. С ярко-красным оперением, которое блестело на солнце. Он покрутил её в пальцах и вернулся к ней, остановившись в паре дюймов. — ...Я позабочусь об этом.

Парень вложил стрелу Бьянке в руку, и его пальцы намеренно задержались на её ладони, скользнув по коже чуть дольше, чем позволяли приличия. Прикосновение было тёплым, уверенным и насквозь фальшивым. От него разило деньгами, обещаниями и дерьмовой ложью, которую она, как последняя дура, хотела принять за чистую монету. Бьянка смотрела на него, чувствуя, как в груди борются надежда и злость.

— Ты уверен в этом? — спросила она тихо, и голос прозвучал так жалко, что Бьянка сама его возненавидела.

Джоуи ничего не ответил. Он улыбнулся — той самой голливудской улыбкой, — развернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь по выжженной траве в сторону академии. Парень знал, что она смотрит ему вслед, и ему это, чёрт возьми, нравилось.

Бьянка опустила глаза на стрелу в своей руке. Красное оперение трепетало на ветру. Она сжала её так сильно, что древко захрустело. Сукин сын.

★ ★ ★

Джоуи Доннер стоял, привалившись плечом к холодному металлу шкафчиков, выкрашенных в цвет «больничной рвоты». Он держал в руке пачку наличных — пять сотенных купюр с портретом Бенджамина Франклина, который, казалось, смотрел на всё это с выражением глубокого разочарования. Купюры были хрустящими, новенькими, только что из банкомата «Bank of America», и пахли типографской краской и абсолютной безнаказанностью.

Рэйф Кэмерон стоял напротив, опершись спиной о противоположный ряд шкафчиков. На его лице застыло выражение крайней скуки, и он смотрел не на деньги, а куда-то сквозь Джоуи.

— Этого хватит, чтобы заплатить за лимузин, цветы, смокинг и всю эту романтическую херню, — произнёс Джоуи, протягивая купюры. — Сделай всё, чтобы Кэт пошла на этот чёртов выпускной.

Он похлопал Рэйфа по плечу — дружеским, покровительственным жестом, от которого у любого нормального человека кровь закипела бы в жилах и захотелось сломать ему палец. Его ладонь задержалась на ткани чёрной футболки на секунду дольше необходимого, и Рэйф почувствовал запах его одеколона.

Рэйф медленно опустил взгляд на деньги. Пять бумажек с портретом Бенджамина Франклина. Старина Бен смотрел на него с купюр с выражением усталого неодобрения, будто говорил: «Парень, ты серьёзно?». Рэйф взял их двумя пальцами. Подержал перед глазами. Повертел. Затем поднял взгляд на Джоуи.

— Знаешь, Доннер, — произнёс он, — меня утомили твои дурацкие шуточки.

Парень сунул купюры обратно Джоуи в нагрудный карман его идеальной рубашки, похлопав по нему с той же фальшивой, издевательской дружелюбностью. Затем развернулся и сделал пару шагов прочь.

— Постой, постой! — голос Джоуи дрогнул. Впервые в этом скользком, самодовольном голосе прорезалось что-то похожее на панику. — Эй, Кэмерон, подожди! Дай мне секунду!

Рэйф остановился. Обернулся.

— Тебя бы не утомили... — Джоуи замялся, облизнул пересохшие губы и сунул руку в задний карман своих брюк-чинос. С характерным хрустом свежей бумаги он вытащил ещё две купюры. — ...семь сотен? Семьсот баксов, чувак. Давай.

Он развернул их веером прямо перед лицом Рэйфа. Семь портретов Бенджамина Франклина. Семь пар глаз, устремлённых на него с немым укором: «Парень, ты продаёшься. Но хотя бы торгуйся».

Рэйф медленно повернулся. Провёл рукой по волосам, почесал затылок. Его взгляд был прикован к деньгам, и в этом взгляде не было жадности — только холодный, расчётливый интерес. Семь сотен. Это не та сумма, ради которой встают на колени. Но это та сумма, ради которой можно сделать вид, что тебе не плевать.

Они стояли молча. Где-то вдалеке хлопнула дверь. В спортивном крыле кто-то заорал: «Уилсон, перестань быть трусом!».

Наконец Рэйф протянул руку и взял деньги. Он сложил купюры пополам с сухим, хрустящим звуком, сунул их в задний карман джинсов и посмотрел на Джоуи долгим, ничего не выражающим взглядом. Взглядом, в котором не было ни благодарности, ни уважения, ни чёрта с два.

Джоуи одарил его своей самой широкой, самой голливудской улыбкой.

— Вот и славно, Кэмерон, — промурлыкал он, поправляя воротник своей рубашки «Polo». — Увидимся на выпускном. Не подведи.

Он развернулся и направился в кабинет.

Рэйф остался стоять в пустом коридоре. Он вытащил деньги из кармана и снова посмотрел на них. Семь бумажек. Семь сотен баксов. Он медленно пересчитал их, проводя большим пальцем по краям, чувствуя текстуру бумаги, запах типографской краски. На что это потратить? Заправить «Челленджер» до полного бака и гонять по пустому хайвею до рассвета. Купить билет на паром до материка и свалить из этого чёртова острова навсегда. Или — и эта мысль заставила его губы дрогнуть в усмешке — потратить всё на одну-единственную ночь. Лимузин. Цветы. Смокинг. Вся эта романтическая херня, о которой говорил Джоуи. Для девушки, которая, возможно, даже не захочет с ним разговаривать.

Он сунул деньги обратно в карман и, засунув руки в джинсы, неторопливо пошёл по коридору, насвистывая старую песню «The Rolling Stones».

«вы не всегда можете получить то, что хотите...
но если вы попробуете,
вы можете обнаружить,
что вы получите то,
что вам нужно».