Ближе чем кажется

Монро замерла. Кай и Джейк переглянулись. Она включила громкую связь, положила телефон на стол, чтобы все слышали.

— Что с Глорией? — спросила она, и голос её дрогнул.

— У меня две новости, — сказал Бейкер. — Плохая и хорошая. Плохая: Глория была в тяжёлом состоянии, когда мы её нашли. Сильное обезвоживание, переохлаждение, множественные ушибы и ссадины. Врачи говорят, что она была на грани.

Монро прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Кай подался вперёд, сжав кулаки. Джейк, напротив, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди — его лицо стало непроницаемым, как маска.

— А хорошая? — выдохнула Монро.

— Хорошая: мы нашли её. Живую.

У неё перехватило дыхание. Воздух в лёгкие не попадал — будто кто-то сжал грудную клетку стальными тисками. Жива. Глория жива.

— Живую? — переспросила она, хотя слышала каждое слово. — Где? Где вы её нашли?

— В подвале заброшенного дома на Мейпл-стрит, за старым кладбищем. Дом числится в городском реестре как аварийный, никто не жил там последние десять лет. — Бейкер помолчал, и Монро услышала, как он перелистывает страницы блокнота. — Она была привязана к батарее цепью. Без еды, без воды, без тепла. Если бы мы нашли её на день позже — врачи говорят, не выжила бы.

— Кто её нашёл? — спросил Кай, подавая голос.

Пауза. Бейкер, видимо, удивился, что в комнате не одна Монро.

— Вы не одна?

— Я с братом, — коротко ответила Монро. — Кто её нашёл? Полиция? Соседи? Случайные прохожие?

— Анонимный звонок, — сказал лейтенант. — Мужской голос, назвал адрес и сказал, что в подвале «прячут труп». Наши выехали через десять минут. Когда спустились — обнаружили девочку. Живую, но в полубессознательном состоянии.

— Голос узнали? — спросил Джейк, и Монро заметила, как он подался вперёд, вцепившись пальцами в край стола.

— Нет. Записей не сохранилось — звонок был с одноразового телефона, сброшенного после вызова. — Харрисон повысил голос. — Извините, а кто говорит?

— Друг семьи, — соврал Джейк, и Монро поразилась, как легко ложь сошла с его губ. — Продолжайте, пожалуйста.

Лейтенант помолчал, но не стал переспрашивать.

— Она в городской больнице, палата интенсивной терапии. Состояние стабильное, но тяжёлое. Врачи сказали, что она будет жить — но восстановление займёт недели, если не месяцы.

Монро закрыла глаза. Глория жива. Она жива, и это главное. Всё остальное — детали.

— Она говорила? — спросила Монро. — Она в сознании?

— Приходила в себя дважды. Ненадолго — минут на пять-десять. Врачи не разрешают долгих разговоров, но… — Бейкер запнулся, — она просила передать вам кое-что.

Сердце Монро снова пропустило удар.

— Что? Что она сказала?

— Она сказала, что вы должны заглянуть под половицу в её спальне. Под кроватью, с левой стороны. Сказала, что там вещи, которые объяснят всё. Что она прятала их для такого случая.

— Какие вещи? — спросил Кай.

— Не сказала. Только что вы поймёте, когда увидите. — Бейкер сделал паузу, и в голосе его появилась нотка тревоги. — И ещё… она сказала, что убийца — не тот, кого вы думаете. И что вы должны быть осторожны с теми, кому доверились.

В гараже повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом.

Монро посмотрела на Кая. Тот побледнел.

Посмотрела на Джейка. Его лицо было непроницаемым — ни тени эмоции, только глаза сузились, стали холодными, как сталь.

— Убийца — не тот, кого вы думаете, — медленно повторила Монро. — Что это значит?

— Не знаю, — ответил Бейкер. — Это всё, что она сказала. Больше ничего. Потеряла сознание после этих слов.

— Когда я могу её навестить? — спросила Монро, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Завтра. С утра. Больничные часы посещения с десяти. Но только на пять минут — она очень слаба. И без посторонних. Только вы.

— Я приду, — твёрдо сказала Монро.

— Я запишу вас в список посетителей. — Бейкер помолчал. — И ещё, Монро… будьте осторожны. То, что она выжила — чудо. Но чудеса не случаются просто так. Кто-то хотел, чтобы её нашли. Вопрос — зачем.

Он повесил трубку.

Монро смотрела на телефон, на чёрный экран, отражающий её собственное лицо — бледное, уставшее, с глазами, полными слёз, которые она отказывалась выпустить.

— Глория жива, — сказала она вслух, пробуя слова на вкус. — Жива. Она жива.

Кай встал, подошёл к ней, положил руку на плечо.

— Слышал, — сказал он. — Это… это невероятно. Просто невероятно.

— Это не невероятно, — подал голос Джейк. Он поднялся из-за стола, взял телефон Монро, перечитал историю звонка, потом вернул его на место. — Это подозрительно.

Монро подняла на него глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Джейк прошёлся по гостиной — три шага туда, три обратно, как зверь в клетке. Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены.

— Глорию держали в подвале. Без еды, без воды, без тепла. Сколько дней? Три? Четыре? — Он остановился, посмотрел на Монро. — И вдруг — анонимный звонок. Мужской голос. Одноразовый телефон. Чёткий адрес. «Прячут труп». — Джейк усмехнулся — невесело, с горечью. — Слишком аккуратно. Слишком театрально.

— Ты думаешь, это ловушка? — спросил Кай, нахмурившись.

— Я думаю, что если бы убийца хотел её убить — он бы её убил, — сказал Джейк. — У него не поднялась бы рука? Он убил — сорок две девушки, если мы всё правильно посчитали. Он не знает жалости. Он не остановился бы перед ещё одной.

— Может быть, он хотел, чтобы она мучилась, — предположила Монро. — Хотел, чтобы она умирала медленно.

— Тогда зачем звонок? — Джейк повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Зачем аноним сообщает адрес ровно в тот момент, когда она ещё жива, но уже на грани? Зачем не раньше, не позже — именно сейчас?

— Чтобы её нашли, — тихо сказал Кай.

— Чтобы её нашли, — повторил Джейк. — И чтобы она успела передать послание. «Убийца — не тот, кого вы думаете». «Будьте осторожны с теми, кому доверились».

Монро похолодела.

— Ты думаешь, она с ним заодно?

— Я думаю, что она может говорить не своей волей, — ответил Джейк, и голос его стал мягче, почти извиняющимся. — Её могли заставить. Пригрозить. Или… внушить что-то. Люди в тяжёлых состояниях внушаемы. Им можно сказать, что они видели то, чего не видели. Что они знают то, чего не знают.

Кай провёл рукой по лицу — жест усталости, почти отчаяния.

— И что ты предлагаешь? Не верить ей? Не ходить в больницу?

— Нет, — ответил Джейк. — Идти. Обязательно идти. Но не с открытым сердцем, а с открытыми глазами. — Он посмотрел на Монро. — Ты пойдёшь одна, как сказал полицейский. Это опасно. Я хочу, чтобы ты взяла с собой диктофон — записывай всё, что она говорит. И не давай ей знать, что ты записываешь.

— Зачем?

— Чтобы потом сравнить её слова с фактами, — сказал Джейк. — Чтобы понять, говорит она правду или то, что ей велели. — Он подошёл к столу, достал из ящика маленький чёрный диктофон, положил перед Монро. — Возьми. Он заряжен. Места хватит на десять часов. Спрячь в карман, включи перед входом в палату.

Монро взяла диктофон — маленький, холодный, пахнущий пластиком и чем-то металлическим. Сжала в кулаке.

— Ты думаешь, она может быть опасна? — спросила она.

— Я думаю, что она может быть пешкой, — ответил Джейк. — И что тот, кто держит её за ниточки, опасен как никто другой. Глория не просто выжила. Её оставили в живых. Это был расчёт. И мы должны понять — чей.

Кай подошёл к столу, сел на край.

— А что насчёт половицы? — спросил он. — Вещи под кроватью в её спальне. Мы должны их достать.

— Ты прав, — кивнул Джейк. — Но не сегодня. Сейчас слишком поздно, и за вами могут следить. Завтра, пока Монро будет в больнице, ты поедешь к Глории домой. Родители, скорее всего, в больнице — дома будет пусто. Но будь осторожен — могут быть камеры или ловушки.

— Ловушки? — Кай нахмурился. — Какие ловушки?

— Тот, кто оставляет улики, иногда оставляет и «сюрпризы» для тех, кто эти улики ищет, — сказал Джейк. — Проверь половицу, прежде чем её поднимать. Не трогай ничего голыми руками — возьми перчатки. И если что-то покажется тебе странным — уходи. Не рискуй.

Кай кивнул — медленно, серьёзно.

— Почему она сказала «убийца — не тот, кого вы думаете»? — прошептала Монро. — Кого мы думаем? Мы никого конкретно не подозреваем. У нас есть мистер Восс, есть мэр, есть человек из ФБР…

— Именно, — перебил Джейк. — У вас есть список, а не одно имя. Она сказала «не тот, кого вы думаете» — в единственном числе. Значит, она думает, что вы уже выбрали кого-то конкретного. Или ей сказали, что вы выбрали.

— Или она сама знает убийцу, — тихо сказал Кай. — И хочет отвести от него подозрения.

Монро повернулась к ним.

— Мы не узнаем, пока не поговорим с ней, — сказала она. — Поэтому завтра я иду в больницу. Ты — к Глории домой. — Она посмотрела на Джейка. — А ты?

— Я буду следить за полицией и больницей со стороны, — ответил он. — Проверю, кто входит и выходит. Может быть, убийца тоже захочет навестить свою жертву. Или тот, кто заказал звонок.

Он подошёл к Монро, положил руку ей на плечо — легко, почти невесомо, как брат, который боится напугать.

— Ты справишься, — сказал он. — Ты сильнее, чем ты думаешь. И умнее. Просто помни: смотри не только на Глорию, но и вокруг. На врачей, на медсестёр, на посетителей. Убийца может быть ближе, чем ты думаешь.

Монро посмотрела ему в глаза.

— Ты веришь, что мы сможем его остановить? — спросила она.

Джейк молчал несколько секунд. Потом усмехнулся — уголками губ, безрадостно.

— Я должен в это верить, — сказал он. — Иначе зачем всё это?

Он убрал руку, отошёл к столу, сел за ноутбук.

— Расходитесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра тяжёлый день.

Монро проводила брата, приобняв его.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил Джейк и застучал по клавиатуре, глядя в светящийся экран.

Монро ещё раз взглянула на Джейка и поднялась в комнату. Она легла на кровать и почти сразу уснула. Всё же усталость брала вверх.

Ей снилась Фиби, последняя встреча с Анной.

Живая Глория, которая сидела на больничной койке и улыбалась.

Но улыбка была чужой.

И глаза — чужими.

И голос, когда она говорила, принадлежал не ей.

Монро проснулась в холодном поту за час до рассвета и больше не сомкнула глаз. Сколько бы Ро не крутилась, уснуть снова не получилось. Тогда она решила проветриться. В гостиной было тихо, Монро заглянула и заметила Джейка, который уснул прямо за компьютером. Ро взяла плед с дивана и накрыла его.

Она вышла на улицу села на ступеньки, поджав колени к груди.

В голове крутились обрывки: голос лейтенанта, слова Глории, предупреждение Джейка. «Убийца — не тот, кого вы думаете». «Будьте осторожны с теми, кому доверились».

А ещё — диктофон в кармане, тяжёлый, как камень. И предстоящее утро, которое принесёт ответы. Или новые вопросы.

Сзади скрипнула половица.

Монро не обернулась. Она уже знала, кто это. По тому, как бесшумно он двигался — привычка человека, который привык прятаться. По запаху — кофе, старая кожа куртки и что-то ещё, неуловимое, мужское.

— Не спится? — спросил Джейк, останавливаясь рядом.

— Не хочется, — ответила она, не поднимая головы. — Сны плохие.

Он помолчал. Потом опустился рядом — не слишком близко, но и не на расстоянии вытянутой руки. Сел по-турецки, положив локти на колени. И замолчал.

— Ты всегда такая молчаливая? — спросил он наконец.

— Когда боюсь, — честно ответила Монро.

— А сейчас боишься?

— Сейчас — боюсь, — она повернула голову, посмотрела на него. В темноте его лица почти не было видно — только скулы, подбородок, тлеющий огонёк в зрачках. — А ты?

Джейк усмехнулся — уголком рта, безрадостно.

— Всегда. С восемнадцати лет. Привык.

— Разве можно привыкнуть к страху?

— Можно, — сказал он. — Как к хронической боли. Она не уходит, но ты перестаёшь обращать на неё внимание. Иногда.

Монро отвернулась, снова уставилась на дорогу.

— Ты хотел стать полицейским, — сказала она. — Почему именно полицейским?

— Думал, что смогу помогать людям, — ответил Джейк, и в его голосе не было цинизма — только тихая, давно выгоревшая боль. — Глупо, да? Восемнадцать лет, розовые очки. Думал, что мир чёрно-белый, а правда всегда побеждает.

— А потом?

— А потом Клэр убили. — Он замолчал, подтянул колени к груди, обхватил их руками. — И я понял, что мир серый. А правда… правда никому не нужна. Нужны деньги, связи, власть. А правда — это товар. Или оружие.

Монро почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она хотела сказать что-то ободряющее — но слова застряли в горле. Казалось, любая фраза будет фальшивой, глупой, ненужной. Поэтому она просто сидела рядом, глядя в одну точку, и слушала, как дышит Джейк — ровно, спокойно, с лёгкой хрипотцой.

— А у тебя? — спросил он через минуту. — Было что-то, что ты хотела делать, до всего этого?

Монро задумалась. Странно — она не вспоминала о своих мечтах с того дня, как убили Фиби. Они казались чужими, ненастоящими, как жизнь другого человека.

— Хотела быть врачом, — сказала она. — Детским. Или ветеринаром. Спасать тех, кто не может спасти себя сам.

— Хорошая мечта, — заметил Джейк.

— Была, — поправила Монро. — Теперь я просто хочу выжить. И чтобы мои близкие выжили. А всё остальное — потом. Если потом будет.

Повисла тишина — но уже не такая тяжёлая, как раньше. В ней было что-то почти уютное, домашнее. Монро поймала себя на мысли, что ей не хочется уходить. Что здесь, рядом с этим парнем, который взламывал телефоны, она чувствовала себя в безопасности.

Глупо. Опасно. И тем не менее.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — сказал Джейк неожиданно. — Ты слишком молода для такой грязи.

— А ты? — спросила Монро. — Я сейчас в том же возрасте, что и ты тогда. Мы оба погрязли в этом, против своей воли.

— И то правда.

— Я всегда говорю правду.

Джейк удивлённо посмотрел на неё — и вдруг рассмеялся. Тихо, сдавленно, как будто забыл, как это делается.

Они замолчали снова, но теперь молчание было другим — тёплым, почти интимным. Монро чувствовала плечом тепло его куртки — они сидели так близко, что между ними почти не было расстояния. Когда он дышал, она слышала это. Когда она отводила волосы за ухо, он смотрел на её пальцы.

— Ты красивая, — сказал он вдруг, и в голосе его прозвучало удивление — будто он не планировал этого говорить, но слова сорвались сами.

Монро замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, быстрее.

— Что? — переспросила она, хотя слышала.

— Я сказал, ты красивая, — повторил Джейк, и теперь в его голосе была решимость — как у человека, который прыгает в холодную воду, понимая, что назад пути нет. — Глупо звучит, да? Сидим тут, нас хотят убить, а я говорю о красоте.

— Не глупо, — прошептала Монро, чувствуя, как щёки заливает румянец — даже в темноте, наверное, заметно. — Просто неожиданно.

— Для меня тоже, — признался он.

Они смотрели друг на друга — долго, наверное, слишком долго. Монро видела в его глазах что-то, чего не замечала раньше: не только боль и усталость, но и что-то живое, тёплое, почти забытое.

— Мы не должны этого делать, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Знаю, — ответил Джейк.

— Это опасно.

— Знаю.

— Нас могут убить.

— Могут, — кивнул он. — Но не сегодня.

Он протянул руку и осторожно, как будто боялся спугнуть, убрал прядь волос с её лица. Пальцы были холодными, шершавыми — руки человека, который работал руками, который выживал, а не жил. И всё же Монро показалось, что она никогда не чувствовала ничего теплее.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказал Джейк тихо. — Я не знаю даже, что будет через час. Но я знаю одно: я рад, что встретил тебя. Даже при таких обстоятельствах.

— Я тоже, — ответила Монро, и это было правдой. Странной, неправильной, опасной правдой — но правдой.

Они сидели так ещё долго — не двигаясь, не говоря ни слова. Облака разошлись, и небо стало заливать красный цвет. Солнце медленно всходило.

Монро не знала, что будет сегодня.

Но сейчас, в эту минуту, рядом с человеком, который понимал её без слов, ей было почти хорошо.

Счастье на войне, — подумала она. — Оказывается, оно существует. Даже когда вокруг смерть.

— Нам пора, — сказал Джейк, когда небо на востоке начало светлеть.

— Пора, — согласилась Монро.

Она поднялась, отряхнула джинсы. Он сделал то же самое.

— Монро, — позвал он, когда она сделала шаг к двери.

— Да?

— Осторожнее сегодня. В больнице.

— Осторожнее везде, — ответила она, обернувшись.

Он улыбнулся — впервые за всё время искренне, тепло, мальчишески.

— Это само собой.

Она пошла к двери, но на пороге остановилась.

— Джейк?

— Мм?

— Спасибо, что не дал мне сойти с ума.

— Обращайся, — сказал он. — У меня это хорошо получается.

— Ну.. Это не сравнится с твоими тараканами. — усмехнулась Монро.

— Всё-то ты помнишь.

Монро вошла в дом, поднялась в комнату и прислонилась спиной к холодной стене.

Сердце всё ещё колотилось. Не от страха — от чего-то другого.

Она достала телефон, посмотрела на время. Пять утра. Через пять часов она будет в больнице, говорить с Глорией.

А сейчас — сейчас можно было помечтать. О том, чего никогда не случится.

О нормальной жизни. О кафе и кино. О парне, который смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение.

Она вздохнула, убрала телефон в карман и легла на кровать, натянув спальник до подбородка.

Утром Монро поехала в больницу одна.

Кай упрашивал ехать с ней — спорил, доказывал, что она не должна быть одна, что это опасно, что Джейк сам сказал быть осторожной. Но Монро настояла на своём.

— Ты нужен мне здесь, — сказала она, положив руку ему на плечо. — У Глории дома, под половицей. Если там правда что-то есть — это может быть важнее, чем разговор со мной. Мы разделимся — так у нас больше шансов.

Кай нехотя согласился. Перед уходом он обнял её — крепко, по-братски, как в детстве, когда она боялась грозы.

— Будь осторожна, — шепнул он в макушку. — Если что-то пойдёт не так — звони сразу. Я приеду.

— Договорились, — ответила Монро. На удивление Ро и Кая, Джейк тоже обнял Монро.

— Будь аккуратнее, Ро, и звони сразу как почувствуешь не ладное, мы с Каем примчимся сразу.

— Вы как на войну меня отправляете.

Больница встретила её запахом дезинфекции, хлорки и чего-то сладковатого — может быть, лекарств, может быть, смерти, которую пытались замаскировать. Стены были выкрашены в бледно-зелёный, казённый цвет, который должен был успокаивать, но на деле вызывал тошноту. Лампы дневного света гудели мерно, монотонно, и этот гул въедался в голову, как зубная боль.

Монро подошла к стойке регистрации. Женщина в белом халате, с усталыми глазами и вечно недовольным ртом, подняла на неё взгляд поверх очков.

— Я к Глории Уайт, — сказала Монро. — Меня впустят?

— Вы Монро Картер?

— Да.

— Вас ждут. — Женщина ткнула пальцем в коридор. — Второй этаж, палата 217. Но только на пять минут. Больная очень слаба.

Монро кивнула и пошла к лестнице. На втором этаже она остановилась у зеркала, висящего в холле. Посмотрела на себя — бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. На вид — лет на двадцать пять, не на восемнадцать. В груди болезненно сжалось.

Она достала из кармана диктофон — тот самый, маленький, чёрный, который дал ей Джейк. «Записывай всё. Чтобы потом сравнить». Подержала его в руке секунду, раздумывая.

Она включила диктофон, сунула обратно в карман толстовки — так, чтобы микрофон был снаружи.

Она толкнула дверь палаты 217.

Глория лежала на койке, зажатая со всех сторон аппаратурой, словно насекомое в янтаре. Капельницы — две, в левую руку и в правую — тянулись к стойкам с пакетами, в которых капала какая-то мутная, желтоватая жидкость, похожая на мочу или на гной. Провода от датчиков пульса и давления вились змеями под простынёй — Монро видела, как вздымается ткань в такт дыханию. На шее Глории — толстый слой марли, пропитанный чем-то бурым и липким, под которым угадывались свежие бинты. Запястья тоже были замотаны — там, где верёвка впивалась в кожу, когда она пыталась вырваться: отёчные, красные рубцы, похожие на браслеты из сырого мяса.

Глория была бледной — не просто белой, а серой, как старая простыня, которую десять раз кипятили в хлорке. Лицо осунулось, скулы торчали острыми углами, под глазами залегли сине-чёрные тени — такие глубокие, будто кто-то вдавил ей в глазницы грязные кулаки. Волосы, ещё недавно блестящие и густые, висели мокрыми паклей, слипшимися от пота и собственной грязи. Губы потрескались, покрылись корочками запёкшейся крови. Она выглядела так, будто постарела на двадцать лет за те несколько дней, что её не было.

Монро едва узнала её. Сердце сжалось — больно, до слёз, до железного привкуса во рту. Она замерла в дверях на пару секунд, переступая с ноги на ногу, будто решаясь войти в камеру к умирающей.

— Ты пришла, — прошептала Глория, когда Монро наконец села на стул рядом. Голос был слабым, почти беззвучным — как шорох сухих листьев по асфальту. Веки Глории дрожали, глаза были мутными, с желтизной в белках.

— Конечно, пришла, — Монро взяла её за руку — осторожно, выше бинтов, там, где кожа была целой, но всё равно липкой от лихорадочного пота. — Конечно. Ты что, сомневалась?

— Сомневалась, — Глория слабо усмехнулась, и эта усмешка была похожа на боль — на треснувшее стекло, которое вот-вот рассыплется. — После всего, что случилось… я уже ни в чём не уверена. Даже в том, что я — это я.

— Тихо, не говори много, — сказала Монро, хотя сама чувствовала, что время уходит, вытекает сквозь пальцы, как та мутная жижа из капельниц. — Врачи сказали, тебе нужен покой.

— Покой меня убьёт быстрее, чем тот, кто меня похитил, — Глория сжала её пальцы — неожиданно сильно для того, кто выглядел таким обессиленным. В этом пожаре были отчаяние и ярость одновременно. — Слушай меня внимательно. У меня мало сил. Я расскажу главное. Хорошо?

Монро кивнула, наклоняясь ближе, почти касаясь ухом её губ. Краем глаза заметила, что дверь в палату приоткрыта — но в коридоре никого не было. Тишина стояла неестественная, ватная, как перед грозой.

— Тот, кто похитил меня — не маньяк, — прошептала Глория, и в её голосе появилась сталь — тонкая, звенящая, но твёрдая, как лезвие скальпеля. — Он наёмник. Его наняли. Заказали меня, как заказали Фиби и Анну. Как заказывали других до нас.

— Кто? — спросила Монро, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

— Отчим Фиби. Мартин Восс. — Глория перевела дыхание, и Монро услышала, как в её груди клокочет — жидкость в лёгких, наверное, кровь или отёк. — Но он не действует в одиночку. У него есть сообщники. В полиции. В городской администрации. Даже в ФБР. Я слышала их разговор, когда они думали, что я без сознания. Они обсуждали «очередную уборку». И называли имена. Твоё имя тоже называли, Монро.

Монро похолодела до костей.

— Я знаю, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мэр, Бенджамин Андерсон, человек из ФБР. Мы с Джейком и Каем уже знаем.

И тут Глория вдруг замерла. Всё её тело окаменело — даже дыхание остановилось на секунду. Глаза её расширились, в них появился страх — настоящий, животный, тот, который не играют. Зрачки сузились в точки.

— Джейк? — переспросила она шёпотом, в котором слышалась паника. — Ты общаешься с Джейком? Ты сказала «мы с Джейком»?

— Да, — Монро почувствовала, как по спине пробежал холодный пот, липкий и едкий, как мурашки. — Он помогает мне. Он брат — Клэр Митчелл.

— Нет. — Глория попыталась приподняться — но сил не хватило, она упала обратно на подушку, закашлялась — сухо, надрывно, с кровавыми прожилками на губах. Монро держала её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы — мелкой, судорожной дрожью. — Нет, Монро. Джейк — не тот, за кого себя выдаёт. Господи, Ро, он же тебя убьёт!

Монро похолодела. Воздух в лёгких кончился, а новый не поступал — будто кто-то сжал горло невидимой рукой в перчатке.

— Что? Что ты сказала?

Глория задышала чаще, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. С её губ сорвался всхлип — не плач, а скорее хрип.

— Я видела нападавшего, — прошептала Глория, облизывая потрескавшиеся губы, раздирая корочки. — Не лицо — он был в чёрной маске, такой, знаешь, с прорезями. Но когда он меня похищал, в машине зазвонил телефон. Он вытащил его из кармана, посмотрел на экран. Я успела увидеть. Высветилось имя. Крупными буквами.

— Какое?

— Джейк Харрис. — Глория сжала её руку с такой силой, что Монро почувствовала, как хрустнули кости. Глория впилась ногтями в её ладонь, хотя ногтей почти не было — обломаны до крови, до мяса. — Джейк Харрис, Монро! Понимаешь? Он работает на Восса. Он наводчик. Это именно Джейк заманивает девушек в лапы убийцы!

В палате стало тихо. Даже капельницы, казалось, перестали капать.

— Нет, — выдохнула Монро, но в голосе уже не было уверенности. — Он говорил, что хочет помочь. Ему было жаль, что он не смог помочь Фиби...

— Он солгал! — Глория почти крикнула, но крик вышел сиплым, надорванным, похожим на карканье. — Он много кому лгал! И ты не первая, кто ему поверил! В подвале, где меня держали, я нашла вещи других девушек. Он собирает их, как сувениры. Их телефоны. Джейк следит за всеми вами, Монро. Он — сталкер, чёртов коллекционер! Только он не убивает сам. Он наводит убийцу на цель. Выслеживает, запоминает привычки, узнаёт, где вы живёте, где работаете, кто ваши друзья. А потом просто говорит: «Вот эту. Забери». И тот забирает.

Монро почувствовала, как к горлу подступает тошнота — горячая, кислая.

— Зачем? — выдохнула она, почти не разжимая губ. — Зачем ему это?

— Не знаю. — Глория закрыла глаза, и слёза вытекла из уголка — одна, тонкая, блестящая, как ртуть. — Может, из мести. Может, из-за денег. Может, ему просто нравится играть в бога. Но ты должна прекратить с ним общаться, Монро. Сегодня же. Сейчас же. Или он приведёт убийцу прямо к тебе. Ты же понимаешь, вы все для него — просто расходный материал?

— Ты можешь это доказать? — спросила Монро, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он дрожал — мелко и противно.

— У меня дома, под половицей в спальне, — сказала Глория, и её веки начали слипаться — она боролась со сном, но силы покидали её, как вода из пробитой лодки. — Я спрятала туда свой старый телефон, «кнопку». Там его лицо, Монро. Я сфотографировала его. И отправила себе на старый телефон. Там же — его номер. И адрес, куда он меня звал. На ту встречу...

— Зачем ты пошла с ним на встречу, если знала, что он опасен?

Глория открыла глаза. В них было что-то детское и одновременно бесконечно усталое — как у солдата, прошедшего все войны мира.

— Думала, что смогу переубедить, — прошептала она. — Глупая была. Сентиментальная дура. Думала, что во всём можно договориться. Что если человек одинок и зол, просто нужно поговорить с ним по-человечески. Обнять, может быть. А оказалось — нет. Некоторые люди не хотят договариваться. Некоторые хотят смотреть, как ты умираешь. Как ты бьёшься в верёвках. Как просишь — а они молчат и смотрят.

Монро сжала её руку — крепко, до хруста, до общей боли.

— Ты всё правильно сделала, — сказала она, чувствуя, как сама её голос предательски ломается. — Ты жива. Это главное. Ты сильная, слышишь? Сильнее всех их вместе взятых.

— Иди, — прошептала Глория, не открывая глаз. Слёзы текли по её вискам в уши, оставляя солёные дорожки. — Иди и найди правду. Достань телефон из-под половицы, пока это не сделал кто-то другой. Но будь осторожна. Джейк — он везде. Он всегда на шаг впереди.

Монро встала. Ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка, но она держалась, вцепившись в спинку койки.

— Береги себя, Ро, — глаза Глории наполнились слезами — они текли по щекам, падали на подушку, оставляя тёмные влажные пятна. Из носа тоже потекла тонкая струйка крови — смешалась со слезами, потекла в угол рта. — Ты единственная, кто у меня осталась. Я не хочу потерять ещё одну подругу.

— Не потеряешь, — пообещала Монро, хотя сама в это уже не верила ни секунды. — Я позвоню, как только смогу.

Она наклонилась, поцеловала Глорию в лоб — сухой, горячий, с солёным привкусом пота, слёз и крови. И вышла из палаты, чувствуя спиной холодный, тяжёлый взгляд — хотя Глория уже спала. Или делала вид.

В коридоре она достала диктофон, выключила запись. Перемотала назад, убедилась, что голос Глории записался чётко, без помех — каждая хрипотца, каждый всхлип. Сохранила файл под именем «Глория_больница_дата». Потом продублировала на облачный диск — на случай, если телефон украдут или сломают.

Потом достала свой обычный телефон.

На экране — сообщение от Джейка, отправленное одиннадцать минут назад.

«Как прошла встреча? Расскажешь?:)»

Она смотрела на эти слова — зелёные буквы на белом фоне, безобидные, почти нежные. Смайлик в конце. Как у друга, который ждёт вестей.

Верить ли Глории — той, которую пытались убить, которая провела несколько дней в подвале, привязанная к батарее ржавыми верёвками, без еды, без воды, без надежды? Которая плакала, когда говорила о нём, и у которой из носа текла кровь, когда она шептала его имя?

Или верить Джейку — тому, кто помогал ей, кто дал диктофон, кто сидел с ней под звёздами и говорил о страхе и одиночестве? Кто сказал, что его сестру убили, и чьи глаза были полны такой настоящей, невыдуманной боли, что у неё самой сердце разрывалось?

Она представила его лицо. Представила, как он улыбнулся ей утром, когда она выходила из дома — сонный, взъерошенный, в старой футболке, с чашкой растворимого кофе в руках. Как обнял, казалось даже сильнее брата.

Если он враг — почему он не убил её? Почему помогал? Почему дал диктофон, который сейчас может стать его приговором?

Если он друг — почему Глория говорит, что он наводчик?

Может быть, Глорию заставили так сказать? Может быть, убийца хочет, чтобы она перестала доверять единственному, кто может её защитить?

Может быть, сама Глория — часть этого? Может быть, она притворяется жертвой?

Монро убрала телефон в карман джинсов, не ответив. Пальцы дрожали.

Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Потом нащупала в кармане маленький складной нож — щёлкнула лезвием туда-обратно, проверяя, что он открывается легко.

Вошла в больничный туалет, закрылась в кабинке, достала диктофон. Прослушала последние слова Глории ещё раз — про половицу, про старый телефон, про фотографии. Голос Глории срывался на каждом слове.

«Его лицо, Монро. Я сфотографировала».

Если это правда — фотография может всё изменить. Лицо наводчика. Человека, который заманивает девушек в ловушку, который смотрит им в глаза и говорит ласковые слова. Человека, который смотрел на неё под звёздами и говорил, что она красивая, что она не заслужила того дерьма, что случилось в её жизни.

Монро сунула диктофон в один карман, нож — в другой, нащупала холодную ребристую рукоятку. Проверила фонарик на телефоне — светит.

— Я сама пойду в дом Глории, — подумала она, глядя на своё отражение в мутном больничном зеркале. Под глазами — такие же синие тени, как у Глории, только свежие.

Одна. Без Джейка. Без Кая.

Только с телефоном, фонариком, маленьким ножом в кармане и записью, которая может стать её предсмертным посланием.

Потому что если Глория права — за ней уже следят. Через спутники, через камеры, через уличные фонари. И рядом с Джейком или без него — она всегда под колпаком.

Но если она не пойду — никто не пойдёт.

А если Монро не узнаю правду — следующая будет она. На той самой койке. Или в том самом подвале.

Монро вышла из туалета, прошла по пустому коридору мимо поста медсестры — та дремала, скрестив руки на груди. Спустилась по лестнице, толкнула тяжёлую дверь на улицу. Свежий воздух ударил в лицо — сырой, холодный, с запахом мокрого асфальта и увядающих листьев.

Села в машину, завела двигатель, открыла окно, чтобы не задохнуться.

И поехала к дому Глории.

В зеркале заднего вида ей показалось, что за ней едет белый фургон с потушенными фарами.

Или не показалось.

Она нажала на газ сильнее.

Палата 217, десять минуты спустя.

Дверь открылась бесшумно — смазанные петли не скрипнули.

Шериф Андерсон вошёл в палату, плотно притворил дверь за собой. Задвинул задвижку — маленькую, незаметную, на уровне пола. Огляделся. Камер в палате не было — в отделении интенсивной терапии их не ставили из соображений приватности. Только датчики на теле Глории, только аппаратура, только жёлтый свет лампы над кроватью.

Глория лежала с закрытыми глазами. Её грудь поднималась и опускалась ровно — слишком ровно для того, кто должен был спать. Бенджамин заметил это. И усмехнулся — уголком губ, беззвучно.

— Не притворяйся, — сказал он негромко. — Я знаю, что ты не спишь.

Глория открыла глаза. В них не было страха — только усталость и какая-то странная, покорная пустота.

— Я выполнила просьбу Восса, — сказала она тихо. Голос уже не дрожал — он был ровным, как струна. — Я сказала ей всё, что он велел. Про Джейка. Про половицу. Про то, что он наводчик. Она поверила. Я видела по лицу.

— Хорошо, — шериф сел на стул, который только что освободила Монро. Он был ещё тёплым. — Ты умная девочка. Жалко, что так вышло.

— Восс обещал, что меня отпустят, — сказала Глория, и в её голосе впервые прозвучала надежда — тонкая, хрупкая, как паутина. — Он сказал, что если я помогу — меня оставят в живых. Что я смогу уехать. Начать новую жизнь. Вы меня отпустите?

Бенджамин посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на подушку. На белый наволочку, такую чистую, такую пушистую.

— Восс передумал, — сказал он. — Сожалею.

Глория попыталась закричать — но сил не было. Из горла вырвался только сиплый, мокрый хрип. Она дёрнулась, но тело её будто не слушало.

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста. Я никому не скажу. Я уеду. Я…

Андерсон взял подушку. Аккуратно, почти нежно, как берут спящего ребёнка на руки.

— Тише, — сказал он. — Тише. Быстро и без боли. Обещаю.

Он накрыл её лицо подушкой. Навалился всем телом — тяжёлым, крупным, умелым.

Глория билась под ним — сначала сильно, потом слабее, потом затихла.

Датчики на груди запищали — сначала часто, тревожно, потом редкими всплесками, потом замолчали.

Андерсон подождал ещё минуту. Убрал подушку. Посмотрел на её лицо — бледное, спокойное, почти красивое в этой неподвижности.

— Прости, — сказал он. — Работа.

Он поправил наволочку, встал, вышел из палаты. Задвижку отодвинул ногой — так, чтобы не оставить отпечатков.

В коридоре его уже ждала медсестра — молодая, испуганная, с дрожащими руками.

— У неё остановка сердца, — сказал он ровно. — Вызывайте реанимацию.

Медсестра побежала.

Бенджамин не спеша пошёл к лестнице, достал телефон, набрал номер.

— Восс, — сказал он, спускаясь по ступеням. — Готово. Девочка больше не проблема.

Голос в трубке был довольным, маслянистым.

— А вторая?

— Вторая пошла по следу. Скоро сама приведёт нас к телефону. А там и до остальных недалеко.

— Хорошая работа. Деньги на счёт упадут через час.

Шериф убрал телефон, вышел из больницы, сел в машину.

И уехал, не оглядываясь.

За окнами палаты 217 завыла сирена реанимации — но было уже поздно.

Глория Уайт, восемнадцать лет, умерла в 10:28 утра, через двадцать минут после того, как Монро поцеловала её в лоб.

Она так и не узнала, что её подруга включила диктофон.

И что правда, которую она рассказала, может быть единственным, что останется после неё.

Монро подъехала к дому Глории через пятнадцать минут после того, как вышла из больницы. Горло всё ещё саднило от сдерживаемых слёз, а в ушах стоял голос подруги — слабый, но твёрдый: «Под половицей. С левой стороны от кровати».

Дом выглядел пустым — окна первого этажа зашторены, машины родителей нет на подъездной дорожке. Глория говорила, что они уехали в областную больницу, когда её переводили из реанимации в обычную палату. Вернутся только к вечеру.

Монро припарковалась за углом, чтобы машину не было видно с дороги. Выключила двигатель, посидела минуту, собираясь с мыслями. Пальцы всё ещё дрожали — от страха, от адреналина, от невысказанных слов, которые она не успела сказать Глории.

Я вернусь, — пообещала она мысленно. — Мы поговорим ещё. Ты поправишься.

Она не знала, что Глория уже не поправится. Что через несколько минут после её ухода в палату зашёл Бенджамин Андерсон. Что подушка была белой и пушистой. Что последний вздох Глории никто не услышал.

Она вышла из машины, накинула капюшон толстовки — хотя день был солнечным, но холод въелся в кожу за эти дни и не отпускал. Нож в правом кармане — проверила на ходу, нащупала рукоятку. Фонарик в левом. Диктофон — во внутреннем кармане куртки рядом с иконкой.

Ключ от дома Глория лежал под ковриком. Она знала об этом уже давно. Ещё когда она не знала об убийствах, когда была обычной девчонкой, что ходила на ночёвку к подругам.

Замок щёлкнул тихо, покорно. Дверь открылась.

Внутри пахло тишиной — той особенной, музейной тишиной, которая бывает в домах, из которых ушла жизнь. Пыль на поверхностях, закрытые шторы, выключенные приборы.

Монро прошла по ковру в гостиную, потом на лестницу. Каждая ступенька скрипела под её весом — звонко, жалобно, как будто дом жаловался на непрошеную гостью.

Комната Глории была на втором этаже, в конце коридора. Монро узнала её по наклейкам на двери — аниме-девочки, сердечки, надпись «Only good vibes». Она помедлила секунду, прижалась ладонью к дереву, будто прося разрешения войти.

Потом открыла дверь.

Комната была такой же, как в прошлый раз — розовые обои, плакаты на стенах, кровать с балдахином, стол, заваленный учебниками. Только пыли стало больше. И воздух был спёртым, как в склепе.

Монро опустилась на колени, заглянула под половицу. Пальцы нащупали пакет — шуршащий, пыльный, завязанный узлом. Она вытащила его, разорвала зубами пластик. Достала телефон — старую «кнопку», потёртую, с треснутым корпусом. Нажала на кнопку включения — экран засветился тусклым голубым светом, разрезая полумрак спальни.

Она пролистала галерею. Фотографий было немного — пара снимков кота, что-то невнятное, и вот оно.

Фотография лица Джейка — размытая, снятая в темноте, с сильным шумом. Он куда-то шёл, схваченный вспышкой врасплох. Всё в той же кепке, в той же потёртой кожанке, с полуопущенной головой. Джейк оглядывался через плечо, будто чего-то боялся — или проверял, не следят ли за ним. Чёрт возьми, он выглядел… испуганным. Но не жертвой. Тем, кто боится разоблачения.

Если Глория права — он враг. Наводчик. Человек, который смотрел ей в глаза и лгал каждым словом.

Почему тогда сердце болит? Почему в груди не ярость, а тупая, саднящая пустота?

Шум снизу — скрип половицы на первом этаже — заставил её замереть. Не просто скрип, а долгий, протяжный стон старого дерева под тяжестью чужого веса.

Монро выключила телефон, сунула в глубокий внутренний карман куртки — туда, где лежал диктофон. Застегнула молнию. Встала, прислушиваясь, вытянув шею, как зверёк, учуявший хищника.

Шаги. Тяжёлые. Уверенные. Они не крались — они шли открыто, как хозяин, который вернулся в свой дом. Одна ступенька, вторая — мерный топот ботинок с рифлёной подошвой. Где-то на середине лестницы шаги остановились на секунду, а потом продолжились. Он осматривался. Или прислушивался к тишине.

— Выходи, Монро, — голос был низким, хриплым, с лёгкой усмешкой — той особенной усмешкой человека, который знает, что добыча уже в мешке. — Я знаю, что ты здесь. Чувствую твой запах. Страх пахнет потом и железом. Ты вся пропахла им.

Монро не узнала этот голос. У Джейка — совсем другой тембр, другой ритм. А этот. Более грубый. Более опасный. С хрипотцой заядлого курильщика и той вязкой тягучестью, которая появляется у людей, привыкших, чтобы их слушались.

Она не ответила. Только задержала дыхание, стараясь стать тише самой себя. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Медленно, бесшумно, она достала нож из кармана джинсов — проверенным движением откинула лезвие. Оно блеснуло в луче света, пробивающемся сквозь щель между штор — узкая, холодная полоска, как усмешка смерти. Она прижалась к стене у двери — так, чтобы её не было видно с порога, спиной к обоям, с ножом в правой руке, левую — наготове, для удара или для защиты.

Лестница скрипела под тяжестью тела — одна ступенька, вторая, третья. Он не торопился. Он знал, что она никуда не денется. Щелчок зажигалки, вдох — он закурил прямо на лестнице. В нос ударил запах дешёвого табака, смешанный с сыростью и старым потом.

— Глупая девчонка, — продолжал голос, и в нём прорезалось что-то отеческое, почти ласковое — отчего становилось ещё страшнее. — Думала, что сможешь обмануть Восса? Он всегда на шаг впереди. Вы все такие — лезете, суете нос, думаете, что умнее. А потом удивляетесь, почему кровь на руках. Ты — не первая, кто полез не в своё дело. И не последняя. Но ты — громкая. Из-за тебя пришлось подчищать хвосты.

Шаги остановились в коридоре, в двух метрах от двери в спальню. Теперь их разделяли только тонкая филёнка и её собственное дыхание. Монро услышала, как он щёлчком отправил окурок в пол — тот зашипел, приминаясь подошвой.

— Но ты — особенная, — голос стал тише, почти доверительным, интимным. — Восс хочет поговорить с тобой лично. Перед тем, как… ну, ты понимаешь. Он сказал, что ты красивая. Что у тебя глаза как у лани. Ему нравится смотреть в глаза, когда он объясняет, зачем всё это.

Монро сжала нож крепче, рукоятка впилась в вспотевшую ладонь, ребристая, скользкая. Она перехватила её поудобнее, вспоминая, как отец учил: «Не колоти, а режь. И не в корпус — там рёбра. В шею, в пах, в лицо. Бей туда, где больно».

— Зачем ты убиваешь их? — крикнула она из-за двери. Голос дрожал, срывался на петуха — но в нём была ярость, чистая, белая, как фосфор. — Зачем? Они тебе ничего не сделали!

— Я не убиваю, — ответил мужчина. В его голосе появилась скука — как у механика, которому в сотый раз объясняют, как работает двигатель. — Я исполняю. Есть разница. Восс заказывает — я делаю. Чисто, быстро, без лишнего шума. Ну, почти без шума. Фиби, например, брыкалась как чёрт. Оставила царапины на моей морде — две недели заживали. А ты, смотрю, тоже с характером. Спряталась, затаилась. Нож точишь? Думаешь, поможет?

Он толкнул дверь. Не резко — почти лениво, надавив массивным плечом. Дверь распахнулась, ударившись о стену с глухим грохотом. В проёме стояла огромная фигура — под два метра ростом, широкая в плечах, с квадратной, грубой челюстью. Коротко стриженные тёмные волосы, шрам над левой бровью, тяжёлый подбородок. Одета в чёрную тактическую куртку на молнии, горло обмотано банданой. Правую руку он держал за спиной — и когда вывел её вперёд, Монро увидела нож. Не её маленький складной, а настоящий охотничий: широкое клинок с долами, рукоять из чёрного рифлёного пластика, на гарде налипла какая-то сухая бурая корка. Старая кровь.

— Джонатан, — представился он, усмехнувшись. — Чтобы ты знала, кто тебя убьёт.

Монро встретила его ударом ножа.

Лезвие полоснуло по воздуху с тонким свистом — он успел отшатнуться, но край всё же задел плечо, распорол плотную ткань куртки, а под ней — кожу. Кровь брызнула тёмными, почти чёрными каплями на розовые обои с цветочками. Капли растеклись по бутонам, будто кто-то раздавил спелую ягоду.

— Ах ты, сучка, — прошипел Джонатан, хватаясь за рану левой рукой. Но он не закричал — только скривился, как от зубной боли, и с уважением посмотрел на неё. — Быстрая. Ну ничего — быстрые быстро умирают.

Монро не ждала. Она ударила снова — на этот раз ногой, прямой в колено, как учил отец. Попала точно в сустав — нога Джонатана подогнулась, он охнул, покачнулся, но не упал. Огромный, тяжеловесный, он схватил её за лодыжку стальными пальцами и дёрнул на себя — резко, с силой дробового выстрела.

Она полетела на пол, ударилась плечом о косяк — острая боль пронзила руку от плеча до кончиков пальцев, нож вылетел из ослабевшей кисти и с металлическим звоном укатился под кровать. Пол под ней был ледяным, скользким от собственной крови — её или его, она не понимала. Кажется, рассекла плечо о щепку. Вкус железа во рту — она прикусила губу от удара.

— Глупая, — повторил он, наваливаясь сверху. Тяжесть его тела придавила её к полу — он весил килограммов под сто двадцать, чистая мышца и кость. От него пахло дешёвым табаком, перегаром (хотя на слух он был трезв — перегар был старым, въевшимся в кожу), и чем-то металлическим, солёным — как от старой крови. — Все вы думаете, что сможете победить. Смелые такие. Глаза горят. Никто не смог. И ты не сможешь.

Он схватил её за горло — рука была огромной, горячей, с толстыми, как сардельки, пальцами, с твёрдыми мозолями на подушечках. Они сжимались как тиски, как стальные хомуты. Монро захрипела — звук вырвался из пережатого горла тонкий, жалобный, похожий на писк загнанного кролика. Воздух перестал поступать в лёгкие, лёгкие горели огнём, в глазах поплыли чёрные пятна, а по краям зрения — радужные круги, как после яркого света.

Но она не сдавалась. Пальцами свободной руки вцепилась ему в лицо — наугад, ища глаза. Нащупала влажную впадину, вдавила ноготь — коротко стриженный, но острый.

Он взвыл — низко, протяжно, как раненый зверь. Отпустил горло, отшатнулся, зажимая глаз ладонью. Монро втянула воздух — обжигающий, сладкий, такой желанный, что у неё закружилась голова. Каждым вдохом ей казалось, что она пьёт живую воду.

Вскочила на ноги. Мир качнулся, пол ушёл из-под ног, но она удержалась, вцепившись в стену. Ударила его локтем в лицо — не глядя, наотмашь, всем весом. Попала в нос. Хрустнуло — тихо, мерзко, как ломается сухой сучок. Кровь хлынула — его кровь, горячая, липкая, густая, брызнула ей на лицо, в волосы, на белую толстовку. Она чувствовала её вкус на губах — солёный, металлический, почти приятный.

— Ты… заплатишь, — прорычал Джонатан, вытирая лицо рукавом с таким ожесточением, будто сдирал кожу. — Я убью тебя медленно. Сначала переломаю пальцы. Потом рёбра. Потом — ноги. Ты будешь молить о смерти, будешь звать мамочку, а я буду смотреть тебе в глаза.

Он бросился на неё — огромный, неуклюжий после удара по голове, но всё ещё опасный, сильный, как бык. Мощный, неостановимый, как грузовик на спуске. Монро отпрыгнула назад, в центр комнаты, пятки уткнулись в разбросанные вещи. Он промахнулся — на полметра, и с разгона врезался в стену. Гипсокартон треснул с глухим хрустом, облако белой пыли взметнулось в воздух, осело на плечи, на её мокрые от крови и пота волосы.

И тут Джонатан выхватил нож. Не тот, что был за спиной — новый, из набедренного кармана. Короткий, с широким лезвием-«бабочкой». Он сделал выпад — быстрый, неожиданный для его габаритов.

Монро не успела увернуться.

Лезвие вошло ей в грудь — с левой стороны, туда, где под рёбрами бьётся сердце. Она почувствовала удар — сильный, толчковый, как от удара молотом по наковальне. И жжение — ледяное, а потом огненное, мгновенно распространившееся по всей груди.

Но нож не вошёл глубоко.

Он заскрежетал по чему-то твёрдому — глухой звук металла о дерево. Застрял.

Монро опустила глаза. Из разорванной куртки, из рассечённой ткани, выглядывал уголок деревянной иконки — старой, потёртой, с почти стёршимся ликом. Иконка которую ей дала Арая.

Джонатан замер. Его глаза расширились — в них появилось недоумение, почти детское. Он попытался вытащить нож — дёрнул, потом ещё раз. Лезвие заклинило в дереве, иконка треснула, но не сломалась.

— Что за… — прохрипел он, и в его голосе впервые прозвучал не гнев, а неуверенность. Растерянность. Он замешкался — всего на секунду, но этой секунды хватило.

Монро не стала ждать.

Она нашарила на полу что-то тяжёлое — статуэтку, фарфорового ангела с подоконника. Холодный, скользкий от её собственной крови, с длинными расправленными крыльями. Она схватила его за ногу, размахнулась — резко, со всей силы, вкладывая в удар всю ярость, весь страх, всё отчаяние последних минут.

И обрушила статуэтку Джонатану на затылок.

Звук был страшным — глухой удар смешался с тонким, музыкальным звоном разбитого фарфора. Фарфор рассыпался на тысячи осколков, брызнувших в стороны, как россыпь зубов. Ангел потерял голову, крылья, превратился в белое крошево.

Джонатан не закричал. Он как-то странно ссутулился, сделал один шаг вперёд, споткнулся о разбросанные вещи — и рухнул на пол, как подкошенный. Лицом вниз, раскинув руки в стороны. Не шевелился. Только нож торчал из её груди — рукоятью вверх, качаясь, как маятник.

Монро стояла над ним, тяжело дыша, сжимая в руке обломок статуэтки — голову ангела, отколотую от тела, с застывшим блаженным выражением на фарфоровом лице. Ладонь была порезана острыми краями, кровь капала на его спину, на выцветшую чёрную куртку, смешиваясь с его собственной.

Она опустилась на колени рядом с ним — колени ударились о пол, больно, но она не обратила внимания. Перевернула его на спину — тяжёлого, как мешок с мукой, еле справилась. Лицо было тем же — квадратная челюсть, шрам над бровью, сломанный нос, распухший от её удара. Изуродованное, залитое кровью, безобразное. Она никогда не видела этого человека раньше.

Она проверила пульс — на шее, под челюстью. Есть. Слабый, неровный, но есть. Живой. Без сознания, но живой.

— Прости, — прошептала она, хотя не знала, за что извиняется. За то, что не убила? За то, что ударила? За то, что этот день вообще наступил? — Прости.

На лице у неё саднило — она провела рукой по щеке и почувствовала кровь. Где-то в драке он рассек ей губу — она разбита, распухла, нижняя губа увеличилась вдвое, на зубах чувствовался солёный вкус металла, по подбородку текла тонкая струйка. Под левым глазом наливался синяк — тёмный, багровый, с красным отливом, скоро превратится в фиолетовый и жёлтый, закроет пол-лица.

Плечо болело — она подняла руку и увидела, что куртка порвана от плеча до локтя, а под ней — глубокая царапина. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась — пропитала весь рукав, сделала его тяжёлым и липким.

Шея горела огнём — там, где он сжимал её пальцами, на коже проступали пять красных полос, как следы от когтей огромной кошки. Они уже начали темнеть, превращаться в синяки вокруг горла — она знала, что завтра будет не повернуть головы.

И нож. Нож всё ещё торчал из её груди, застряв в треснувшей иконке. Монро осторожно взялась за рукоять — лезвие вошло в ткань куртки, в дерево, но не в тело. Только сантиметр — рассечена только кожа, жировая прослойка, до рёбер не дошло. Тёплая кровь текла по животу, заливая футболку снизу. Она потянула — нож вышел с влажным чавкающим звуком, оставив в иконке глубокую зарубку. Иконка раскололась почти пополам.

— Надо не забыть поблагодарить Араю.. — подумала Монро.

Монро посмотрела на окровавленное лезвие, потом на Джонатана.

Она оглядела комнату. Кровь — везде. На стенах — брызги, размазанные пальцами следы, целые лужи на полу. На белых простынях кровати — она только что перестелила их, глупо, зачем-то — теперь пятна, как разорванные цветы. На фотографиях — капли засохли на стёклах, искажая лица. На книгах — кровавые отпечатки пальцев. На плюшевом кролике, который сидел на подоконнике и смотрел на неё пустыми стеклянными глазами — на его белой грудке алело багровое пятно.

Монро сорвала с кровати простыню — белую, ещё утром свежую — и разорвала на длинные полосы. Зубами, руками, сдирая кожу с пальцев. Перевязала плечо наскоро — как умела, как учил отец на рыбалке, когда она порезала руку об острый край консервной банки. Стянула узел зубами и левой рукой — правая почти не слушалась.

Потом подняла свой складной нож из-под кровати — вытерла лезвие о штанину его джинсов, тщательно, до блеска. Спрятала в карман, щёлкнув блокировкой.

Старый телефон Глории проверила — на месте, во внутреннем кармане куртки, рядом с расколотой иконкой. Диктофон — всё ещё записывает, красный огонёк мигает мерно, как пульс. Она выключила его, сохранила файл под именем «Джонатан_нападение».

На пороге комнаты обернулась.

Джонатан не шевелился. Только грудная клетка вздымалась — ровно, спокойно, как у спящего. Он дышал. Он выживет. И он расскажет, кто его послал.

Или не расскажет. Но это уже не её забота.

Монро вышла в коридор, перешагивая через лужи крови, спустилась по лестнице, держась за перила — ноги дрожали, каждые две ступеньки она останавливалась перевести дыхание. На улице её встретил холодный ветер — он ударил в лицо, в разбитые губы, в порезанную ладонь, принося облегчение и новую боль.

Она села на крыльцо, достала свой телефон.

На экране — сообщение от Джейка, отправленное больше часа назад. Она так и не ответила.

«Монро? Ты в порядке? Напиши, пожалуйста. Я волнуюсь».

Она смотрела на экран, сжимая телефон в окровавленной руке. Капли падали на стекло, расплываясь по буквам.

Потом набрала ответ. Всего одно слово:

«Скоро».

И пошла к машине, оставляя на асфальте кровавые следы.

Она спустилась по лестнице и села в машину. Руки дрожали так сильно, что она не могла вставить ключ в замок зажигания — три раза промахнулась, прежде чем попала.

В зеркале заднего вида дом Глории становился всё меньше — розовый, игрушечный, почти нереальный.

Монро набрала номер Кая.

— Ро? — голос брата был встревоженным. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — соврала она, хотя на подбородке засыхала кровь, а плечо пульсировало острой болью. — Кай, слушай. Я была в доме Глории. За мной пришёл один из людей Восса. Я вырубила его.

— Что? — Кай замолчал на секунду. — Ты в безопасности?

— Пока да. — Она посмотрела в зеркало — на дорогу, пустую, без машин. — Встретимся у Джейка. У нас есть старый телефон Глории. Там фотографии. И запись разговора. Может быть, это то, что нам нужно.

— Езжай, — сказал Кай. — Я буду ждать.

— Кай, собери все улики, если Джейк спросит зачем. Молчи.

— Точно всё в порядке?

— Да.

Она нажала на газ и поехала прочь — туда, где её ждал брат. Туда, где нужно было решать, что делать дальше.

Монро вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони, посмотрела на свои руки — дрожащие, в ссадинах, в чужой крови.

— Я жива, — прошептала она. — Я жива.

И повторила это снова, и снова — как молитву, как заклинание, единственное, что спасало от безумия.

Монро влетела в дом, как пуля — распахнула дверь ногой, даже не закрыв за собой, и замерла посреди бетонного коридора, тяжело дыша. Куртка была порвана на плече, пропитана кровью — её кровью, тёмной и липкой, которая всё ещё сочилась из-под самодельной повязки. Лицо рассечено в двух местах: глубокая царапина от скулы до подбородка и разбитая губа, распухшая, с запёкшейся коркой. Под глазом наливался багровый синяк — свежий, блестящий, с фиолетовым отливом, который уже начал заплывать, сужая обзор. Волосы спутались, слиплись от пота и крови — своей и чужой; в них застыли капли, которые уже начали темнеть, превращаться в коричневые корки, ломкие и противные на ощупь. Левая рука висела чуть расслабленно — в ней она сжимала нож, лезвие всё ещё влажное, тускло поблёскивающее в тусклом свете прихожей.

— Кай?! — крикнула она, и голос сорвался — хриплый, надорванный, с металлическим привкусом во рту.

Из гостиной послышались быстрые шаги. Сначала показался Кай — бледный, с расширенными глазами, в руках он держал телефон, будто собирался звонить в полицию. За ним, чуть медленнее, но с напряжённой спиной — Джейк. Он был без кепки, волосы взлохмачены, на лице — застывшая тревога, которая мгновенно сменилась ужасом, когда он увидел Монро.

— Что с тобой?! — Джейк шагнул первый — инстинктивно, с вытянутой рукой, чтобы поддержать, проверить раны.

Кай рванул следом, обогнал его буквально на полшага и схватил сестру за здоровое плечо, заглядывая в лицо.

— Ро! Ты вся в крови! Где? Где тебя? — голос Кая дрожал, он почти кричал, и в этом крике слышалось не просто беспокойство — паника. Настоящая, животная паника человека, который только что не потерял единственного родного человека.

— Я в порядке, — выдавила Монро, хотя порядком это не было даже близко.

— В порядке?! — Кай дёрнул её за плечо, заставляя повернуться к свету, и увидел распоротый рукав куртки, кровавые разводы. — Ты похожа на жертву резни! Что случилось?!

— В доме Глории был тот, кто скорее всего её похитил, — Монро сглотнула, горло саднило.

Джейк, который до этого стоял в двух шагах, вдруг сделал резкий выдох — будто его ударили под дых. Лицо его побледнело ещё сильнее.

— Ты пошла туда одна? — спросил он, и в голосе зазвучал металл — незнакомый, жёсткий тон, которого Монро никогда не слышала. — Ты пошла в дом одна, впустила в свою голову, что это хорошая идея, и чуть не погибла? Ты что, спятила?!

Он сделал шаг вперёд, и теперь он стал выглядеть выше — не угрожающе, но требовательно.

— Монро! Ты хоть понимаешь, что могла не вернуться?! — Кай тряхнул её за плечи, заставляя смотреть себе в глаза. — Мы бы искали тебя потом несколько дней! Или не нашли бы вообще! Я бы остался один! Ты хоть об этом подумала?!

Монро попыталась отстраниться, но Кай держал крепко — пальцы впивались в здоровое плечо, оставляя синяки.

— Нам нужно было снять улики раньше, чем это сделает Восс! — огрызнулась она, но голос прозвучал слабо, оправдывающе.

— Улики не стоят твоей жизни! — рявкнул Кай, и в этом крике лопнула где-то внутри него струна. На глазах выступили слёзы — он сжал зубы, чтобы не разреветься. — Посмотри на себя! Ты вся изранена! Где ты подцепила эту царапину? А это? А ножом тебя?..

— Иконка спасла, — тихо сказала Монро, прикоснувшись к груди. — Он ударил в сердце. Застряло в дереве.

Кай замер. Джейк тоже — на секунду перестал дышать.

— Кто? — спросил Джейк, и голос его стал низким, опасным. — Кто это был?

— Джонатан. Наёмник Восса. — Монро перевела взгляд с брата на Джейка. — Я оставила его в доме Глории без сознания.

— Значит, он может прийти в себя и прийти сюда, — Джейк шагнул к окну, отдёрнул штору, вглядываясь в темноту улицы. — Кай, бери всё, что мы насобирали. Нам нужно уходить. Сейчас же.

— Не двигайся, — вдруг сказала Монро.

Джейк обернулся.

— Что?

— Я сказала: не двигайся, — повторила она, и в голосе появилась сталь — та самая, которой она держала нож перед лицом смерти полчаса назад. Правая рука, прижатая к груди, опустилась. Пальцы, всё ещё дрожащие, скользнули в карман джинсов.

— Ро, что ты делаешь? — Кай с круглыми глазами смотрел то на сестру, то на Джейка, не понимая, куда всё катится.

— Неси все улики, мы уходим, — бросила Монро брату, не отводя взгляда от Джейка.

— Но ты…

— Неси! — рявкнула она так, что Кай вздрогнул и попятился в гостиную, путаясь в собственных ногах.

Монро шагнула ближе к Джейку — медленно, плавно, как хищник перед прыжком. Рука вынырнула из кармана. В ней блеснул нож — лезвие длиной в ладонь, всё ещё покрытое тёмными, уже подсыхающими разводами.

Джейк поднял руки — не в защитном жесте, а скорее в жесте «я не опасен, посмотри, я безоружен». Ладони открыты, пальцы расслаблены. Но в глазах — не страх. Удивление. Обида.

— Что происходит, ты объяснишь? — спросил он тихо.

Монро сделала ещё шаг. Теперь нож был на уровне его шеи — в пяти сантиметрах от кадыка, остриём чуть вверх, как учили в самообороне. Её рука дрожала — не от слабости, от ярости и боли, которые смешались в коктейль, готовый взорваться.

— Ты обманул меня, — сказала она, и голос её был холодным, как лёд под ногами в феврале. — Сказал, что помогаешь, а на самом деле помогаешь Воссу. Из-за тебя убили Фиби. Анну. И по всей видимости — Клэр. Твою собственную сестру, Джейк. Или ты всё выдумал?

Кай, который уже выбежал из гостиной с рюкзаком в руках, замер в дверях, переведя изумлённый взгляд с сестры на Джейка. Рюкзак повис в его руке, почти коснувшись пола.

— Что? — выдохнул Кай. — Джейк? Это правда?

— Я доверилась тебе, — продолжала Монро, и в её голосе впервые за вечер прорезалась боль — не физическая, та, от которой ломается голос. — Я спала в твоём доме. Я ела твою еду. Я смотрела на звёзды и рассказывала тебе о том, чего никому не рассказывала. А ты… ты наводил убийцу на цель. Ты следил за мной. За Глорией. За всеми ними. Ты — тот, кто заманивает девушек в ловушку.

Джейк не отводил взгляда. Его кадык дёрнулся — раз, другой. Глаза сузились, но в них не было страха. Только горечь. Странная, глубокая горечь, которую невозможно сыграть.

— Всё? — спросил он, и голос его прозвучал устало, как у человека, который уже тысячу раз прокручивал этот разговор в голове. — Ты закончила, Ро?

— Не называй меня так, — выплюнула Монро, и лезвие качнулось на миллиметр ближе.

— Хорошо. Монро. — Джейк опустил глаза на нож у своей шеи, потом поднял — снова на её лицо. — Подумай. Если бы я был помощником убийцы, зачем мне было тебе помогать? Зачем прятать тебя у себя дома? Зачем давать диктофон, на который ты, я надеюсь, записала признание Глории? Зачем, Монро?

— Может, это твой план, — Монро сглотнула, и горло отозвалось болью. — Убить меня и Кая, чтобы не было свидетелей. Переждать, пока уляжется шум, и найти следующую глупую девчонку, которая поверит твоим красивым глазкам.

Джейк вздохнул. Глубоко, грудью — так, что лезвие ножа коснулось его шеи, оставив тонкую красную полоску. Он не отшатнулся. Даже не моргнул.

— Если бы я хотел тебя убить, Ро, — сказал он, и в голосе прорезалась та самая нежность, от которой у неё начинали дрожать колени, — я бы сделал это утром. Когда ты спала, отвернувшись к стене, беззащитная, с расслабленным лицом. У меня было пять часов. Я мог перерезать тебе горло за пять секунд. Я мог всыпать что-нибудь в кофе. Я мог просто не открыть дверь, когда ты пришла в первый раз. Но я этого не сделал. Почему?

— Потому что ты хотел, чтобы я нашла улики на Восса? — Монро чувствовала, как уверенность утекает из неё, как вода из пробитой лодки. Нож дрожал в её руке сильнее.

— Я хотел, чтобы ты нашла правду, — тихо сказал Джейк. — Всю правду. Даже если эта правда — против меня. Но я клянусь тебе, Монро. Я не работаю на Восса. Я никогда не причинял вреда ни одной девушке. И.. Я бы скорее умер, чем позволил кому-то тронуть тебя или Кая.

Глаза защипало. Монро почувствовала, как под веками скапливаются слёзы — горячие, предательские. Она взглянула на брата. Кай стоял в дверях, бледный, сжав рюкзак так, что побелели костяшки. Но в его глазах не было обвинения. Только вопрос: «Ну что, веришь?»

Она перевела взгляд обратно на Джейка.

В его глазах не было угрозы. Не было лжи — по крайней мере, той лжи, которую она могла бы разглядеть. Только странная, щемящая нежность — как будто он видел не разбитую, окровавленную, безумную девушку с ножом у его горла, а кого-то очень дорогого. Кого-то, кого боится потерять.

Монро медленно опустила нож. Сначала кончик лезвия оторвался от его шеи, оставив на коже крошечную капельку крови. Потом она перехватила рукоятку, сложила лезвие одним движением большого пальца — щёлк. И убрала нож обратно в карман джинсов.

Джейк выдохнул — с облегчением, громко, всем телом. Его плечи опустились, и он вдруг показался меньше, уставшим, очень молодым.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не стала…

— Не благодари, — оборвала его Монро, но в голосе уже не было стали. Только усталость — бездонная, как колодец. — Если ты врёшь — я убью тебя сама. Без ножа. Голыми руками.

— Справедливо, — кивнул Джейк. Он осторожно поднёс руку к шее, провёл пальцами по тонкой царапине, посмотрел на кровь. — Ты умеешь убеждать.

— Кай, — Монро повернулась к брату, и тот вздрогнул, будто очнулся. — Что там с уликами?

— Всё собрано, — сказал он, поднимая рюкзак. — Флешки, записи, скриншоты. Телефон Глории там? Ты достала?

Монро кивнула, прикоснувшись к внутреннему карману куртки. Старая «кнопка» была на месте, рядом с расколотой иконкой и диктофоном.

— Тогда уходим, — сказала она, чувствуя, как ноги начинают подкашиваться. — Сейчас. Они могут прийти в любую минуту.

Она сделала шаг к выходу, и мир качнулся. Стены поехали в сторону, пол ушёл из-под ног — и чьи-то руки подхватили её, не давая упасть. Сильные, тёплые, чужие.

Джейк держал её за плечи — осторожно, почти невесомо.

— Ты теряешь сознание, — сказал он, заглядывая в глаза. — Когда ты ела в последний раз?

— Не помню, — прошептала Монро, и провалилась в темноту, чувствуя, как её подхватывают на руки и куда-то несут, а над головой гремит испуганный голос Кая: «Ро! Ро, не смей! Слышишь?!»

Сознание возвращалось не рывком, а медленной, тягучей волной — как чёрный дёготь, который по капле вытекает из перевёрнутой бутылки. Сначала звуки: далёкий гул трассы, потрескивание старой проводки, чьё-то дыхание — ровное, глубокое, совсем рядом. Потом запахи: бензин, машинное масло, сырой бетон, перекись водорода и йод — тот самый больнично-аптечный смрад, от которого щиплет ноздри. И только потом — боль.

Боль была везде. В плече — острая, пульсирующая, как второй пульс. В груди — тупая, ноющая, там, где нож Джонатана встретился с иконкой. В шее — жгучая, на месте пальцев наёмника. Лицо горело огнём — разбитая губа распухла окончательно, синяк под глазом заплыл так, что левый глаз видел только узкую щёлку.

Монро открыла глаза.

Над ней нависал потолок — бетонный, в паутине трещин, кое-где облупившийся, с ржавыми пятнами от протекавшей сверху воды. Где-то справа тускло горела одинокая лампа накаливания, подвешенная на скрученном проводе, — она раскачивалась от сквозняка, отбрасывая длинные, косые тени на стены, заставленные старыми стеллажами с инструментами.

Гараж. Заброшенный. Старый.

Она лежала на матрасе — тонком, поролоновом, в серых разводах неизвестного происхождения, пахнущем пылью и сыростью. Под головой вместо подушки — чья-то сложенная куртка. Тело накрыто грубым шерстяным одеялом, колючим, с дырами.

Сквозь боль Монро поднялась. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, плечо ныло, в груди под пластыром что-то тянуло при каждом вдохе. Кай спал рядом, свернувшись калачиком на матрасе, как кот в клубок — поджав колени к животу, подсунув ладонь под щёку. Во сне он выглядел совсем мальчишкой — беззащитным, с разжатыми пальцами и чуть приоткрытым ртом. Ро накрыла его своим одеялом, поправила край у плеча, и, чуть пошатываясь, вышла на улицу.

Ночь встретила её холодом — тем особенным, предрассветным холодом, когда земля уже отдала дневное тепло, а солнце ещё не взошло. Вокруг было темно — только тусклый свет далёкой трассы размытым пятном подсвечивал горизонт, да звёзды висели над головой мерзко-яркие, равнодушные, как тысячи ледяных глаз. Откуда-то издалека доносился гул машин — приглушённый, ровный, словно гудение трансформатора.

Гараж стоял на отшибе — старая автомастерская, заброшенная лет десять назад, с проржавевшим рекламным щитом, на котором уже нельзя было разобрать ни буквы. Вокруг — пустырь, заросший бурьяном и чертополохом, который в темноте казался морем колючих теней. Воздух пах сухой травой, холодным металлом и чем-то сладковато-гнилостным — то ли с ближайшей свалки, то ли от старой покрышки, догнивающей в канаве.

Монро села на холодную землю, не чувствуя, как холод пробирается сквозь джинсы. Подтянула колени к груди — осторожно, чтобы не потревожить перевязанное плечо. Подняла голову к небу. Звёзды не мигали — они просто висели, огромные и чужие, и смотрели на неё с высоты своей бесконечной, равнодушной вечности.

Она вдыхало свежий воздух — глубоко, чтобы лёгкие наполнились, чтобы в голове стало чуть яснее. Но в груди всё равно сидела тупая, ноющая боль — не физическая, другая, от которой не помогают обезболивающие.

Сбоку послышались шаги — мягкие, почти бесшумные, но она уже научилась различать его походку. Джейк подошёл и сел рядом — не слишком близко, но и не на расстоянии вытянутой руки. Оставил между ними пространство — почтительное, как границу, которую без спроса не переходят. Положил между ними старую походную аптечку — пластиковый контейнер с выцветшим красным крестом, заклеенный скотчем по углам, где треснул корпус. Контейнер был тёплым — он держал его на коленях, пока шёл.

— У тебя кровь идёт, — сказал он тихо. Голос был хриплым — то ли со сна, то ли от того, что много молчал. — Плечо. И ссадины на лице. Нужно обработать.

— Не надо, — ответила Монро, не открывая глаз. Звёзды всё равно оставались на внутренней стороне век.

— Надо, — настаивал Джейк, и в его голосе появилась та мягкая, но непоколебимая настойчивость, которую невозможно игнорировать. — Простыня, которой ты перевязалась — это была не стерильная марля, а старая простынь. Там пыль, грязь, может быть, плесень. Если не обработать сейчас, через сутки рана начнёт гноиться. А у нас нет антибиотиков на курс. Только то, что в аптечке.

— Я сказала — не надо, — отрезала она, поворачиваясь к нему.

Взгляд её был жёстким, почти злым — как у затравленного зверька, который ещё умеет кусаться. Она смотрела на аптечку, на его руки, которые уже тянулись к защёлкам, и чувствовала, как внутри поднимается волна сопротивления — иррациональная, злая, стыдная. Ей не хотелось, чтобы он прикасался к ней. И в то же время — хотелось. Это разрывало изнутри.

— Ты поранилась, пока спасала наши жизни, — сказал Джейк, не отводя взгляда. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горело что-то живое — настойчивое, тёплое. — Дай мне хотя бы это сделать. Я не требую, чтобы ты мне верила. Я прошу — потерпи.

— Не твоя забота.

— А чья? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая искренняя, открытая боль, что Монро на секунду замерла. Даже дыхание перехватило. — Кая? Он хороший парень, но он не умеет обрабатывать раны. Он будет трястись над тобой с такими глазами, что ты сама полезешь за бинтами, лишь бы не видеть его испуганной морды. Полиции? Они меня убьют раньше, чем я до них доеду, а на тебя найдут новые лже-улики и закроют за решёткой раньше, чем ты успеешь сказать «адвокат». Врачей? Ты хочешь объяснять, откуда у тебя следы пальцев на шее? Откуда ножевая рана в груди? Откуда ты вообще взялась в три часа ночи в заброшенном гараже?

Монро промолчала. Потому что он был прав. Потому что у неё не было аргументов. Потому что в глубине души она устала сопротивляться.

Джейк открыл аптечку. Защёлки щёлкнули тихо, по-пластиковому, и внутри открылся аккуратный, почти военный порядок — всё по местам, в резинках-держателях. Запас на случай апокалипсиса, подумалось Монро. Бинты — стерильные, в индивидуальных упаковках, три штуки. Пластыри — разного размера, от маленьких круглых до огромных рулонных. Вата — гигроскопичная, в пакете. Пузырьки с перекисью водорода (одна почти полная) и зелёнкой. Маленькие ножницы с закруглёнными концами. Хирургический зажим — на всякий случай. Даже ампулы с каким-то раствором и шприцы. И маленькая, потёртая книжечка — инструкция по оказанию первой помощи.

Он достал вату, смочил её перекисью — жидкость зашипела на ватном диске, запах ударил в нос, знакомый, с детства, когда мама обрабатывала разбитые коленки. И протянул к её лицу — осторожно, почти невесомо, как будто она была из стекла.

— Дай, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Монро дёрнула головой, отшатнулась — плечо отозвалось болью, и она закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

— Я сказала — не трогай меня.

— Монро… — в его голосе была усталость, такая глубокая, что она почувствовала её физически — как тяжесть на своих плечах.

— Ты слышал, — голос её сорвался, и она ненавидела себя за эту слабость.

Джейк убрал руку. Осторожно положил вату обратно в аптечку, на край, чтобы не испачкать. Посмотрел на свои пальцы — они дрожали. Мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было скрыть.

— Я заслужил это, — сказал он тихо, не поднимая глаз. Голос его сел, стал почти шёпотом. — Всё, что ты скажешь — заслужил. И даже больше. Я не спас сестру. Я не спас Глорию. Я не спас никого из тех, кого мог бы спасти. И если ты сейчас ненавидишь меня — ты имеешь на это полное право. — Он поднял взгляд — и в нём было что-то такое, от чего Монро захотелось заплакать. — Но если я не обработаю раны, они воспалятся. А у нас нет времени на больницы. Ты нужна мне живой. Ты нужна живой не только мне.

— Кому? — выдавила Монро. Голос не слушался.

— Всем тем, кто не может уже говорить, — сказал Джейк. И каждое слово падало, как камень. — Фиби. Анне. Клэр. Тем девушкам на карте, чьи имена я выучил наизусть. Всем тем, кто лежит в земле, потому что кто-то решил, что они — мусор. Им нужен голос. Твой голос. Не мой. Твой.

Монро смотрела на него — на его лицо, бледное в свете далёких фар, измученное, с тёмными кругами под глазами — такими глубокими, будто их вырезали ложкой. На его руки, которые тянулись к ней снова — медленно, как к раненому зверьку, который может укусить в любую секунду. И в этих руках не было угрозы. Только усталость, и боль, и ещё что-то — нежность? Она не была уверена.

— Извини меня, — сказала она, и голос уже не был жёстким. Он сломался где-то на середине фразы, стал тихим, хриплым. — Глория говорила настолько убедительно, что я не могла не поверить. Следы на её теле. Её слёзы. Её голос, когда она шептала твоё имя. Я полная дура… Что подумала о тебе в таком ключе.

— Ро, — Джейк качнул головой, и в этом жесте было столько усталого понимания, что Монро стало стыдно ещё больше. — Ты правильно сделала. Доверять сейчас нельзя никому. Ни мне, ни Каю, ни полицейскому с нашивкой. Доверие убивает. Я знаю. Но я правда ничего и никогда не делал, ничего плохого. Ни одной девушке. Ни одному человеку. — Он помолчал, сглотнул. — А теперь, пожалуйста, дай обработаю раны.

Она не двигалась. Сидела, прижав колени к груди, растрёпанная, в порванной майке, с запёкшейся кровью на лице, и смотрела на него. В глазах стояли слёзы — не от боли, от чего-то другого, чему она не хотела давать имя.

Он подождал несколько секунд — целую вечность, показавшуюся Монро годом. Потом снова взял вату, смочил её перекисью, стряхнул лишнее, чтобы не текло. И осторожно, очень медленно, давая ей возможность отстраниться, прикоснулся к рассечённой губе.

Монро вздрогнула — не от боли, а от неожиданности. От тепла его пальцев на разбитой коже.

Перекись зашипела, запузырилась белой пеной, смешиваясь с остатками крови. Было больно — острая, жгучая боль, от которой слезились глаза. Но она терпела. Сидела неподвижно, как статуя, и смотрела куда-то в сторону — на пустырь, где ветер гонял мусор, шуршал сухими стеблями чертополоха, играл с пустой пивной банкой, которая звенела, перекатываясь по асфальту. Она пыталась не думать о том, как осторожно его пальцы касаются её лица. О том, что он дышит ровно и спокойно, и это дыхание — самое живое, что есть вокруг.

— Синяк под глазом, — сказал Джейк, переключаясь на ссадину на скуле. Он промокнул кровь — аккуратно, не растирая, чтобы не повредить кожу. — От кого это?

— От того, кто чуть не убил меня, — ответила Монро. В голосе уже не было злости — только усталость, бездонная, как этот пустырь. — Крупный мужик. Шрам над бровью. Сломанный нос — я ему помогла.

Джейк усмехнулся — уголком губ, безрадостно, но тепло.

— Гордишься?

— Немного, — призналась Монро, и уголок её собственной разбитой губы чуть приподнялся в подобии улыбки. — Он был больше меня раза в два. И тяжелее в три. Я думала, что сломаю себе руку.

— Ты удивительная, — сказал Джейк, и в его голосе не было лести — только тихое, усталое восхищение, как у человека, который видел многое, но такое — впервые. — Ты это знаешь?

— Не льсти.

— Не льщу. Я вообще не умею льстить. Это слишком сложно для человека, который последние пять лет  говорил только с тенью сестры. — Он закончил с лицом, аккуратно наклеил маленький пластырь на скулу, туда, где царапина была глубже. Потом переключился на плечо. — Сними куртку. Нужно обработать рану нормально. Та повязка, что я наложил в гараже — временная. Нужно промыть и перевязать заново.

Монро замешкалась. Стыд — глупый, иррациональный, девчоночий — обжёг щёки, которые и так горели от ссадин. Но она понимала, что он прав. Стянув куртку, она поморщилась от боли, когда ткань задела порез — бинт, наложенный Джейком в гараже, был уже слегка влажным от сукровицы. Осталась в тонкой хлопковой майке, на левом плече которой темнело кровавое пятно.

Джейк смотрел только на рану — длинную царапину, почти разрез, идущий от плеча к лопатке. Его взгляд был сосредоточенным, профессиональным — он разглядывал края раны, оценивал глубину, наличие загрязнений.

— Чем это? — спросил он, осторожно промывая рану перекисью. Она зашипела сильнее, чем на лице — рана была глубже, и реакция была бурной. Монро закусила губу.

— Кажется об щепки, — ответила она, стараясь дышать ровно. — Или чем-то ещё. Я не разглядела. Всё было слишком быстро.

— Глубоко, — сказал Джейк, промокая рану сухой ватой. — Но швов не надо. Держится. Заживёт, если не занести инфекцию. — Он взял бинт — новый, из индивидуальной упаковки — и начал перевязывать. Умело, чисто, как учили в академии или в армии. Каждый виток ложился ровно, с одинаковым натяжением, не слишком туго и не слишком слабо. — Будешь носить повязку несколько дней. Если покраснеет — сразу скажешь. Если поднимется температура — не скрывай.

— Ты теперь мой личный врач? — спросила Монро, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на слабую, усталую улыбку.

— Твой личный параноик, который не хочет, чтобы ты умерла от заражения крови, — ответил Джейк, закрепляя бинт медицинским пластырем. — Это переживёт и драку, и падение с лестницы. Но не грязь. Поэтому — береги.

Он убрал руки — и только тогда Монро заметила, как осторожно он старался не касаться её шеи, где багровели следы пальцев. Пять тёмных, почти чёрных полос на бледной коже — отпечатки, которые не сотрутся ещё неделю, а то и две.

— На шее, — сказала она, потому что молчать было глупо. — Там тоже синяки.

— Я видел, — голос Джейка стал тихим, почти шёпотом. В нём появилась хрипотца. — Ты знаешь, что это такое? Когда человек сжимает горло с такой силой, что остаются следы — это не просто испуг. Это прицельное удушение. Он хотел тебя убить, Монро.

— Я знаю, — ответила она тихо.

Он достал из аптечки тюбик с гелем — «Спасатель» или что-то подобное, с зелёной полоской на этикетке — выдавил немного на пальцы, потер, чтобы согреть.

— Можно? — спросил он, встретившись с ней взглядом.

Монро кивнула. Откинула волосы — грязные, спутанные, пахнущие дымом и кровью — открывая шею.

Он начал втирать гель — аккуратно, невесомо, как будто она была из папье-маше. Пальцы скользили по коже, разгоняя кровоподтёки, снимая отёк. Она чувствовала тепло — тепло его рук, его дыхания, его присутствия. И это было странно — принимать заботу от того, кому ещё час назад хотела всадить нож в грудь. Принимать и не чувствовать отвращения.

— Ты не убивал Глорию, — сказала она. Не вопрос — утверждение. Она уже знала это. Знать и верить — разные вещи. Сейчас она выбирала веру.

— Нет, — ответил Джейк, не отрываясь от дела. Пальцы его продолжали мягко массировать кожу вокруг синяков, не касаясь их напрямую — он знал, что этого делать нельзя. — Я пытался её спасти. Но она не захотела. Сказала, что сама справится. Что она не ребёнок. Что не будет прятаться в норе, как кролик. — Он усмехнулся — грустно, с горечью. — Сказала, что если Восс хочет её убить — пусть попробует. Что она не из пугливых.

— Упрямая, — сказала Монро, и в голосе была тихая боль.

— Как ты, — ответил Джейк.

Он закончил, убрал руки, закрыл аптечку. Защёлки встали на место с тихим, успокаивающим щелчком. Несколько секунд они сидели молча — рядом, почти касаясь плечами, глядя на серое небо, которое начинало светлеть на востоке, и на пустырь, заросший бурьяном. Где-то далеко залаяла собака — одиноко, тоскливо, словно плакала по кому-то.

— Спасибо, — тихо сказала Монро.

— Не за что, — ответил Джейк. Он убрал аптечку в сторону, положил её на землю за своей спиной. И замер — руки на коленях, плечи расслаблены, но во всём его теле чувствовалось напряжение — как у зверя, готового к прыжку, или у человека, который боится следующего слова.

— Я… правда… Искренне прошу прощения, — Монро повернулась к нему, и в её глазах блестели слёзы — не пролитые, стоящие на самой кромке, готовые сорваться в любой момент. — За нож. За слова. За то, что не поверила. За то, что… Глория… Она была так убедительна.

— Проехали уже, — сказал Джейк, и его голос потеплел — как будто кто-то включил внутри него маленькую печку. — Ты жива, а это главное. Мы оба живы. Кай жив. Это всё, что имеет значение. — Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону, на горизонт: — Но скажу… было обидно. И я даже немного испугался. Когда ты направила нож мне в горло… я впервые за долгое время подумал, что, может быть, всё зря. Что я никогда не смогу доказать, что я не тот, за кого меня принимают.

— Ты то, — усмехнулась Ро, и в этой усмешке уже не было злости — только усталая нежность. — Кого ты обманываешь. Ты ничего не боишься.

— Боюсь, — ответил Джейк тихо. — Я очень многого боюсь. Например, того, что ты сейчас встанешь и уйдёшь. И я останусь один. Опять.

— Не уйду, — сказала Монро, и сама не поняла, зачем это сказала. — Куда я пойду в таком виде?

— Ну да, — Джейк усмехнулся, но усмешка была тёплой. — С твоим-то синяком только в ночной клуб.

— Иди ты, — беззлобно огрызнулась Монро.

Он засмеялся — тихо, коротко, первый раз за всю ночь. Монро улыбнулась в ответ — разбитыми губами, криво, но это была улыбка.

И вдруг они оба замолчали. Одновременно, как по команде.

Тишина стала другой — не той, что была минуту назад. Густой, вязкой, почти осязаемой. Ветер стих, будто ему тоже стало интересно. Даже собака перестала лаять.

Джейк повернул голову. Монро — тоже. Их лица оказались слишком близко — она видела каждую ресницу, каждую трещинку на его губах, крошечный шрам над губой, о котором он никогда не рассказывал. Он смотрел на неё — не на синяки, не на разбитую губу, а в глаза. И в его взгляде было что-то такое, от чего у Монро перехватило дыхание.

Она почувствовала, как он наклонился — едва заметно, на миллиметр, не больше. Как его рука, лежавшая до этого на колене, медленно поднялась, и пальцы дрожали — не от холода. Он замер в сантиметре от её щеки, словно спрашивая разрешения.

Монро не отодвинулась.

Её сердце колотилось где-то в горле — больное, разбитое, но живое. Она видела, как его взгляд скользнул по её лицу, остановился на губах — и ей показалось, что время остановилось. Что сейчас, вот прямо сейчас, что-то изменится навсегда.

Она не знала, хочет ли этого. Знала только, что не может шевельнуться.

Джейк наклонился ещё чуть-чуть — и закрыл глаза.

И в этот самый момент тяжёлая железная дверь гаража с грохотом распахнулась, ударившись о ржавый косяк. На пороге, босиком, в одной футболке, с растрёпанными волосами и дикими глазами, стоял Кай.

— Ро! — закричал он, и голос его сорвался на визг — такой панический, такой громкий, что мимо пролетавшая ночная птица шарахнулась в сторону. — Ро, ты где?! Там такое! Глория! Она…

Монро и Джейк отскочили друг от друга, как ошпаренные. Она — резко, чуть не упав, он — отодвинувшись по земле, будто его ударило током. Между ними снова образовалось расстояние в вытянутую руку, а то и больше.

— Что?! — крикнула Монро, поднимаясь — плечо отозвалось болью, но она не обратила внимания. — Что с Глорией?

Кай выбежал на пустырь, поёжился от холода — футболка была тонкой, на босу ногу, земля ледяная, но он, казалось, не замечал. В руках он сжимал свой телефон — экран светился, на нём была открыта какая-то переписка или новость.

— Её убили! — выкрикнул Кай, и в его голосе было столько ужаса, что Монро похолодела. — Через полчаса после того, как ты ушла из больницы. Кажется остановка сердца. Она умерла. Глория мертва!

Земля ушла из-под ног. Монро пошатнулась — и на этот раз Джейк не успел её подхватить, потому что сам замер, глядя на Кая с расширенными глазами.

— Не может быть, — прошептала она. — Я только что с ней говорила. Она была жива. Она сжимала мою руку. Она…

Монро опустилась на колени. Не специально — просто ноги перестали держать. Она смотрела на стебли сухой травы, выступающие из земли, на маленького чёрного муравья, который бежал по своим делам, и не понимала, как мир может продолжаться, когда Глории больше нет.

— Я ушла, — прошептала она, и голос её был пустым, как колодец без воды. — Я оставила её там одну. Она была без защиты. Она…

— Если бы мы остались, нас бы убили вместе с ней, — сказал Джейк. Голос его был хриплым, но твёрдым — он держался. Он подошёл ближе, но не коснулся её. Замер рядом, позволяя ей самой решить. — Ты знаешь это, Монро.

— Я должна была её предупредить. Я должна была остаться. Я должна была…

— Ты ничего не должна была. Кроме одного — остаться в живых, чтобы продолжать. — Джейк опустился на корточки перед ней, заглядывая в глаза. — Она умерла не потому, что ты ушла. Она умерла потому, что Восс и его люди — чудовища. И единственный способ отомстить за неё — не сидеть сейчас на земле, а встать и идти дальше.

Монро подняла голову. В глазах её не было слёз — только пустота. И в этой пустоте начинала разгораться ярость — тихая, холодная, опасная.

— Сколько? — спросила она, глядя на Кая.

— Что — сколько?

— Сколько времени прошло с тех пор, как она умерла?

— Двенадцать часов, — ответил Кай, шмыгнув носом. — Её мама попросила оповестить тебя, что Глории больше нет.

Она посмотрела на Джейка. На его бледное, осунувшееся лицо. На его руки, которые так и застыли в воздухе — он тянулся к ней, но не прикоснулся.

— Глория умерла не для того, чтобы я сидела здесь и жалела себя, — сказала она, и голос её окреп. — Она умерла, потому что сказала мне правду. Потому что дала мне этот телефон. — Монро прижала руку к груди, где во внутреннем кармане лежала старая «кнопка». — Если я не использую это — её смерть будет напрасной.

Джейк кивнул — медленно, серьёзно.

— Тогда идём, — сказал он, протягивая руку. — Не одна.

Она взяла Джейка за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — тепло, крепко, как якорь.

И замерли на секунду дольше, чем нужно.

Никто не сказал ни слова о том, что произошло минуту назад — о том, что едва не случилось у старой аптечки под звёздами. Может быть, потому что говорить было не о чем. А может быть — потому что Глория умерла, и всё остальное вдруг перестало иметь значение.

— Идём, — повторила Монро.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))