Ближе чем кажется

Рассвет только начинался — за окнами было серо и пусто, только силуэты деревьев, похожие на скелеты, тянулись к небу, цепляясь голыми ветвями за последние клочья тьмы. Город спал — в этом раннем часу даже наркоманы и проститутки расходились по своим норам, оставляя улицы пустыми, безлюдными, вымершими. Где-то вдалеке лаяла собака — надрывно, тревожно, будто чуяла то, чего не могли видеть люди.

В кабинете Восса горел только торшер в углу — тёплый, жёлтый свет, который делал комнату почти уютной, почти домашней. На стенах висели старинные карты, на полках — кожаные корешки книг, которые никто никогда не открывал, дубовые панели блестели в полумраке, как хорошо отполированная мебель в доме, где нет детей. Камин был холодным — Восс не любил огонь, не любил тепло, не любил ничего, что напоминало бы о жизни.

Но сам Восс не выглядел уютным.

Он сидел за массивным дубовым столом, сжимая в руке бокал с виски — старый, двадцатилетний «Макаллан», который он берег для особых случаев, — и смотрел на телефон, который лежал перед ним чёрным, безмолвным камнем. Его пальцы — толстые, с золотым перстнем на мизинце, где был выгравирован герб семьи, о которой никто не говорил вслух, — медленно вращали бокал, и янтарная жидкость плескалась о стенки, не находя покоя.

Лицо Восса было бледнее обычного — не от страха, нет, он давно разучился бояться. От бешенства. От осознания того, что его идеальный механизм, выстроенный годами крови и денег, начал давать трещину. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, с красными прожилками от бессонной ночи — смотрели в одну точку на стене, где висела фотография. На ней был запечатлён Восс с удочкой, на фоне озера, и маленькая девочка с рыжими волосами сидела у него на плечах, смеясь.

Фиби.

Он смотрел на это фото уже час и не мог отвести взгляд.

Напротив, в кожаном кресле, расположился Коди Брунорс — агент ФБР. Он был в идеально выглаженном костюме — тёмно-синем, с иголочки, — даже в шесть утра, даже после бессонной ночи, проведённой за прослушкой записей и чтением донесений. Его лицо было непроницаемым — ни тени эмоции, только холодный расчёт в серых глазах, которые, казалось, видели насквозь каждого, кто попадал в их поле зрения. Он держал в руках чашку чёрного кофе — маленькими глотками, не торопясь, и каждый глоток был как выстрел в тишине кабинета.

— Коллинз не выходит на связь, — сказал Восс, не поднимая головы. Его голос был глухим, будто он говорил из могилы. — Четыре часа. Это не похоже на него.

Брунорс отставил чашку на край стола — аккуратно, поставив её на идеально выверенное расстояние от края, чтобы не пролить ни капли на полированную поверхность.

— Может быть, он просто пьёт кофе, — ответил Брунорс, поправляя манжету рубашки. Белоснежную, без единой складки. — Или спит. Убийцы тоже иногда спят.

— Он не спит, когда дело не сделано, — отрезал Восс. Его пальцы сжали бокал так, что стекло жалобно скрипнуло. — Я знаю его двадцать лет. Он всегда звонит после завершения. Всегда. В любое время суток. В любом состоянии.

— Не всегда, — Брунорс пожал плечами — лёгкое, почти незаметное движение, которое могло означать что угодно: сомнение, усталость, безразличие. — В этом деле случаются накладки. Девчонка могла убежать. Та, с которой мы имеем дело, оказалась крепче, чем мы думали.

— Она была привязана к трубе, — голос Восса стал тише, опаснее. — С пулей в плече. Коллинз бы справился. Он всегда справлялся.

— Может быть, она была умнее, чем вы думали, — тихо сказал Брунорс, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение — холодное, профессиональное уважение хищника к добыче, которая оказалась сильнее, чем предполагалось. — Может быть, она сделала то, на что не решались другие. Может быть, у неё были помощники, которых мы не учли.

Восс поднял голову. Глаза его были красными, воспалёнными — он не спал всю ночь, перебирая в голове варианты, прокручивая каждое действие, каждое слово, каждый возможный поворот. Его лицо, обычно спокойное, почти каменное, сейчас было искажено гримасой ярости, которую он даже не пытался скрыть.

— Ты говоришь загадками, Коди. Говори прямо. Я слишком стар и слишком устал, чтобы играть в угадайку.

Брунорс откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу, сцепил пальцы на колене. Его поза была расслабленной — но глаза оставались цепкими, внимательными, как у снайпера перед выстрелом.

— Прямо? — переспросил он, и уголок его губ дёрнулся в подобии усмешки. — Хорошо. Прямо так: ваша операция провалилась. Не отчасти, не наполовину — провалилась полностью. Девушка сбежала, полиция её нашла, она сейчас в больнице. Вас могут вызвать на допрос, если она начнёт говорить. А она начнёт. Вопрос времени.

— Я не боюсь допросов, — усмехнулся Восс, но в его усмешке не было уверенности. — У меня есть вы. У меня есть связи. У меня есть деньги. Я куплю любой суд.

— Агент ФБР не всесилен, — спокойно ответил Брунорс, и в его голосе впервые прозвучали нотки, похожие на предупреждение. — Если появятся неопровержимые доказательства — я не смогу вас прикрыть. Меня самого посадят. А я не хочу сидеть в тюрьме, Мартин. Я слишком люблю хорошие виски и женщин. И свободу. Свободу я люблю больше всего.

Восс отпил из бокала, поморщился — виски показался горьким, хотя он пил его из той же бутылки, что и вчера, и месяц назад, и год назад. Горечь была не во вкусе — в мыслях, которые отравляли всё, к чему они прикасались.

— Что ты предлагаешь? — спросил он, ставя бокал на стол. Плеснувшаяся жидкость оставила тёмное пятно на дубовой поверхности — и Восс смотрел на это пятно так, будто видел в нём своё будущее.

— Уничтожить всё, что может указывать на вас, — сказал Брунорс, подаваясь вперёд. В его голосе зазвенел металл — холодный, безжалостный, как лезвие ножа. — Счета, звонки, встречи. Флешки, диктофоны, записи. Сжечь все мосты, которые связывают вас с Коллинзом и Андерсоном. И сделать это сейчас. Пока не поздно.

— Андерсон — наш человек, — напомнил Восс, и его голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Он был с нами с самого начала.

— Андерсон — труп, если не успеет уехать, — поправил Брунорс, и в его голосе не было сожаления. Только констатация факта, как прогноз погоды или курс валют. — Я уже отправил ему сообщение час назад: «Бери деньги и уходи. Легально или нелегально — мне всё равно. Но чтобы ноги твоей не было в этом городе к вечеру». Он не ответил. Это плохой знак.

— А Коллинз?

— Если он жив — он справится без нас, — Брунорс пожал плечами, и это движение было почти извиняющимся — почти человеческим. — Если нет — он не сможет говорить. Мёртвые молчат, не дают показаний, не предают.

Восс поставил бокал на стол, провёл рукой по лицу. Его пальцы дрожали — мелкая, противная дрожь, которую он не мог контролировать. Он выглядел уставшим — не от бессонницы, а от того, что его идеальный мир, выстроенный годами крови, лжи и денег, начал рушиться, как карточный домик, в который дунул ветер.

— Сколько это стоило? — спросил он, и голос его был тихим, почти детским.

— Семь лет, — ответил Брунорс, и в его голосе прозвучала странная, почти задумчивая нотка. — Сорок пять девушек. Семь миллиона долларов. И всё это может рухнуть из-за одной девчонки, которая не захотела молчать.

— Она не просто девчонка, — тихо сказал Восс, и в его голосе послышалось что-то, похожее на уважение. — Она — чудовище. Я такое впервые вижу. Сломать всё, что мы строили, за какие-то две недели. Две недели, Коди. Против пяти лет.

— Сломать легко, — сказал Брунорс, вставая с кресла. Он потянулся — не спеша, смакуя движение, — поправил галстук, одёрнул пиджак. — Трудно — построить заново. Но мы начнём. В другом месте. С другими именами. С другими жертвами. Мир большой, Мартин. В нём хватит места для всех.

— Ты уходишь? — Восс поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Или на предательство.

— Я уезжаю в командировку, — поправил Брунорс, и его голос стал официальным, казённым, как на допросе. — На неопределённый срок. Если меня спросят, я ничего не знаю о ваших делах. Я просто агент, который случайно оказался в этом городе проездом. Транзитный пассажир. Никто не запоминает транзитных пассажиров.

— Ты предаёшь меня, — Восс поднялся, опираясь руками о стол. Его лицо было красным, глаза налились кровью, кулаки сжались так, что костяшки побелели. — После всего, что я для тебя сделал. После всех денег. После всей власти.

— Ты платил мне деньги, — холодно сказал Брунорс, и в его голосе зазвенела сталь. — Я давал тебе информацию. Это был бизнес, Мартин. Не дружба. Не семья. Бизнес. Ты покупал, я продавал. Всё, что сверх — твои иллюзии.

— Для меня это было не только бизнесом, — тихо сказал Восс, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на боль — настоящую, живую, ту, которую он прятал много лет.

— Тогда вы идиот, — Брунорс направился к двери, его шаги были бесшумными — идеально начищенные ботинки ступали по паркету, как по облакам. Но на пороге он остановился, не оборачиваясь. — Я советую вам уехать. В Южную Америку. В Азию. В Африку. Куда угодно, где нет экстрадиции. И не возвращаться. Вы слышите меня, Мартин? Никогда.

— А если я откажусь? — спросил Восс, и его голос был спокойным — спокойствием обречённого человека, который знает, что терять ему уже нечего.

— Тогда вы умрёте, — просто ответил Брунорс. В его голосе не было угрозы — только предсказание. — Рано или поздно. Может быть, от пули. Может быть, от старости в тюремной камере. Может быть, от яда, который кто-то подсыплет вам в виски. Я бы на вашем месте не рисковал. Жизнь — единственное, что у нас есть. Тратить её на гордость — глупо.

Он открыл дверь, шагнул в коридор — и исчез. Бесшумно, как кошка, как призрак, как тот, кто никогда не существовал. Только лёгкий запах одеколона — дорогого, французского — остался в кабинете, напоминая о том, что разговор был не сном.

Восс остался один в своём кабинете, глядя на пустую дверь, которая ещё минуту назад закрывала его сообщника. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым — он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как мир сжимается до размеров этой комнаты, этих стен, этого стола, этого бокала с недопитым виски.

— Я не уеду, — сказал он в тишину, и голос его был твёрдым, как скала. — Это мой город. Я построил его на костях. Буквально. Каждый кирпич, каждая улица, каждый фонарь — на чьей-то смерти. И я не отдам его какой-то девчонке. Никогда.

Он взял телефон — тяжёлый, кожаный чехол, кнопки, которые он знал на ощупь. Набрал номер — тот, который использовал только в крайних случаях. Тот, который вёл к человеку, о котором не знал даже Брунорс.

— Да, — ответили на том конце. Голос был низким, безликим — голос человека, который говорит так, чтобы его невозможно было узнать даже под пытками.

— Срочно найди мне нового исполнителя, — сказал Восс, и его голос был спокойным — тем особым спокойствием, которое бывает перед самой страшной бурей. — Профессионала. Без вопросов. Без жалости. И собери всё, что можно найти на Монро Картер. Я хочу знать, где она живёт, где учится, кто её друзья, какие у неё привычки, когда она ходит в туалет. Всё. И подготовь машину. Я поеду в больницу.

— В больницу? — голос на том конце дрогнул — впервые за всё время. — Это опасно. Там полиция. Там её брат. Там тот бывший коп, который…

— Я знаю, — перебил Восс, и его голос стал жёстче, острее. — Я хочу посмотреть в глаза той, кто посмел встать у меня на пути. Хочу увидеть, как она боится. Хочу запомнить это лицо — перед тем, как стереть его с лица земли.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Потом достал из ящика стола пистолет — маленький, дамский «Вальтер», который подарила ему мать перед смертью, — проверил магазин, взвёл курок, положил во внутренний карман пиджака. Пистолет был тёплым — от тела, которое лежало в ящике, или от его собственного тепла, он не понял.

Война только начиналась.

А Монро, сама того не зная, уже стала главной мишенью.

Восс поднялся, подошёл к окну. За стёклами серел рассвет — первый луч солнца пробился сквозь тучи, упал на подоконник, осветил пылинки, танцующие в воздухе.

— Это будет хороший день, — сказал он себе. — День, когда я уничтожу последнюю надежду этого города.

Он улыбнулся — холодно, безжалостно — и вышел из кабинета, оставив бокал с виски недопитым, а торшер — горящим.

Свет в углу продолжал гореть, как маяк, зовущий в никуда.

Город просыпался — и не знал, что сегодня может стать его последним днём. Или первым днём новой жизни. Всё зависело от того, кто выиграет эту войну.

Больница встречала новый день запахом антисептика и тишиной. Утреннее солнце пробивалось сквозь жалюзи, ложась на кафельный пол жёлто-белыми полосами — как тигриная шкура, как предупреждение, как зебра на пешеходном переходе, за которой никто не следит. В коридорах было пусто — редкие медсёстры бесшумно скользили от палаты к палате, и их шаги тонули в толстых ковровых покрытиях, постеленных, чтобы не тревожить больных. Только монотонный писк кардиомониторов нарушал тишину — механический, бездушный, как отсчёт времени до чьей-то последней минуты.

Дежурный полицейский — молодой парень с прыщавым лицом и скучающими глазами — сидел у поста, листая телефон. Экран освещал его лицо бледным голубоватым светом, делая его похожим на призрака. Он не спал, но и не смотрел по сторонам. Его пистолет лежал в кобуре, пристёгнутой к поясу, но он, казалось, забыл о его существовании. Он не заметил, как тень мелькнула в конце коридора. Не заметил, как открылась дверь запасного выхода — бесшумно, как устами призрака. Не заметил, как двое мужчин в штатском вошли в лифт, поднялись на третий этаж и направились к палате №312, где под белой простынёй лежала девушка, которая посмела разрушить их мир.

Мартин Восс шёл первым. На нём был тёмно-синий костюм — тот самый, в котором он присутствовал на похоронах Фиби. Дорогая ткань, идеальный крой, золотой перстень на мизинце с выгравированным гербом семьи, о которой никто не говорил вслух. Его лицо было спокойным — таким спокойным, которое бывает у людей, переживших землетрясение и ураган и понимающих, что хуже уже не будет. Только глаза — тёмные, глубоко посаженные — горели холодным, вулканическим огнём, который не могли потушить никакие успокоительные. Он нёс в руке небольшой букет — скромные белые хризантемы, символ печали и смерти.

Бенджамин Андерсон шёл следом. Шериф Милтона — или бывший шериф, потому что Брунорс сказал уходить, а он не ушёл. Он выбрал Восса. Выбрал деньги. Выбрал власть. И теперь он шёл за ним, как верная собака, готовая убить по приказу. Его лицо было бледным — даже губы побелели, словно вся кровь отлила к сердцу, которое бешено колотилось где-то в горле. Он сжимал в кармане пальцы, сжимал их так, что ногти впивались в ладони до крови, и думал о том, что переступил черту, за которой нет возврата. На нём был гражданский костюм — без значка, без формы, без опознавательных знаков. Он был никем. Тенью человека, который когда-то давал присягу.

Они вошли в палату без стука. Без разрешения. Как хозяева — потому что в этом городе они были хозяевами. Им принадлежали улицы, полиция, суды, газеты. Им принадлежала жизнь и смерть. Дверь мягко закрылась за ними, и щелчок замка прозвучал как первый удар колокола на похоронах.

Монро лежала на кровати, бледная, с перевязанным плечом, с капельницей, которая капала успокоительное прямо в вену — медленно, равномерно, как метроном, отсчитывающий последние минуты. Свет от окна падал на её лицо, делая его почти прозрачным, и тени под глазами казались глубже, чем были на самом деле. Её дыхание было ровным, но когда дверь открылась, она вздрогнула — всем телом, как от удара током.

Она не спала. Глаза её были открыты, и когда она увидела входящих, сердце пропустило удар. Не один — несколько. Они колотились где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая быть сильной. Внутри неё всё сжалось — в тугой, ледяной комок страха, который она пыталась игнорировать, но не могла. Это было животное, первобытное чувство — когда опасность была такой близкой, такой реальной, что каждый нерв кричал: «Беги! Прячься! Зови на помощь!»

Но она не закричала. Не позвала на помощь. Не дёрнулась к кнопке вызова медсестры, которая висела над кроватью на расстоянии вытянутой руки. Только сжала зубы — так сильно, что заныли челюсти, — и посмотрела на них. На Восса. На Андерсона. Тем самым взглядом, который заставил Восса почувствовать что-то, похожее на уважение. Или на ненависть. Граница между ними была тонкой.

Восс остановился у кровати, поставил букет на тумбочку — рядом с забытой кем-то кружкой и старой, потрёпанной книгой. Белые хризантемы выглядели как приговор. Он посмотрел на Монро — и улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти отеческой. Такой же, как у Андерсона при первой встрече в кабинете шерифа. Та же маска доброжелательности, те же глаза-льдинки, та же ложь, обёрнутая в вежливость.

— Мисс Картер, — сказал он, и его голос был низким, вкрадчивым, как мурлыканье сытого кота. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем вы, когда узнаете, что я не умру, — ответила Монро, и её голос не дрожал — хотя внутри всё тряслось. Она смотрела ему прямо в глаза — и не отводила взгляда, хотя хотелось закрыть их и исчезнуть.

Восс усмехнулся. Невесело, сухо, как хруст сухой ветки под ногой. Подошёл к кровати, сел на стул, который стоял у изголовья — тот самый, на котором ночью сидел Кай, держа её за руку, пока она спала. Провёл пальцем по подлокотнику медленно, смакуя движение, собирая несуществующую пыль, разглядывая свои ногти — идеально чищеные, идеально подстриженные.

— Вы смелая девушка, — сказал он, не глядя на неё. — Я ценю смелость. Даже когда она направлена против меня. Знаете, сколько людей за семь лет посмели посмотреть мне в глаза и не отвести взгляд?

— Не знаю, — ответила Монро, чувствуя, как пот выступает на спине, как капельница капает в вену — кап-кап-кап, как отсчёт времени до её смерти.

— Ни одного, — сказал Восс, наконец поднимая на неё глаза. — Вы — первая. Это многого стоит. Но этого недостаточно, чтобы выжить.

— Зачем вы здесь? — спросила Монро, и её голос стал твёрже — насколько это было возможно с пересохшим горлом и колотящимся сердцем. — Чтобы добить? Или чтобы полюбоваться на своё творение?

— Я здесь, потому что вы — проблема, — сказал Восс, и его голос стал жёстче, острее, как лезвие ножа, которым он, возможно, сам убивал. — Проблема, которую нужно решить. Я предпочитаю решать проблемы быстро и тихо. Без лишнего шума, без лишних трупов.

— Вы уже оставили двадцать три трупа, — Монро почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее — гнев, который был сильнее страха. — Какой из них был лишним?

Восс не ответил. Посмотрел на неё с интересом — как смотрят на диковинного зверя, который не боится охотника. В зоопарке. Или в цирке. Потом повернулся к Андерсону, который стоял у двери, вцепившись в ручку так, что побелели костяшки, и кивнул — коротко, едва заметно.

— Закрой дверь, — приказал он.

Андерсон послушался. Его рука дрожала, когда он поворачивал ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел. Как приговор. Как закрытие крышки гроба.

Монро почувствовала, как воздух в палате сгустился, стал вязким, тяжёлым. Капельница всё капала. Часы на стене тикали. Сердце её колотилось где-то в горле, и она боялась, что Восс слышит этот стук — такой громкий в тишине.

— У меня к вам предложение, — сказал Восс, наклоняясь ближе. От него пахло дорогим одеколоном, сигарами и ещё чем-то — металлическим, острым, как запах крови. — Вы замолкаете навсегда. Не даёте показаний. Не встречаетесь с журналистами. Не пишете книг. Забываете всё, что знали. А я… я дарю вам жизнь.

— Вы не можете подарить то, что не принадлежит вам, — ответила Монро, и её губы дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке — той самой, которую она прятала от страха. — Моя жизнь принадлежит мне. И я не отдам её вам.

— Смелая, — повторил Восс, качая головой. — Умная. Красивая. Жаль терять такой материал. — Он выпрямился, поправил галстук — аккуратно, неторопливо, как перед важной встречей. — Тогда, мисс Картер, мы вынуждены действовать иначе.

Он кивнул Андерсону.

Шериф шагнул вперёд. Его лицо было белым, как бумага — таким белым, что веснушки на носу казались пятнами грязи. Руки его дрожали, но он сжимал их в кулаки, пытаясь скрыть эту дрожь, и костяшки побелели от напряжения. Он смотрел на Монро — и не мог смотреть. Отводил глаза, снова возвращал, снова отводил.

— Андерсон, — сказал Восс, и его голос был спокойным, как удав перед броском. — Сделай это. Придуши её. Не до смерти — просто чтобы она поняла, что мы серьёзно. Чтобы увидела страх в её глазах. Подушка есть. Или подойдут твои руки. Твои тёплые, нежные руки, которыми ты подписывал ордера на обыск.

— Мартин… — начал Андерсон, и его голос сорвался на незнакомую ноту — жалобную, почти детскую. Он посмотрел на Восса, и в его глазах был ужас — настоящий, животный ужас человека, который понял, что его использовали и выбросят, как пустую гильзу. — Ты не можешь просить меня об этом. Здесь больница. Здесь люди. Здесь камеры. Если нас увидят…

— Если тебя увидят, — перебил Восс, и его голос стал ледяным — таким, от которого замерзает вода в стакане, — я скажу, что ты действовал по собственной инициативе. Что я пытался тебя остановить. Что я — свидетель. Который, конечно, ничего не видел. Ты понял?

Андерсон смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Монро — на её бледное лицо, на её перевязанное плечо, на капельницу, которая капала так же равномерно, как минуту назад, на её глаза, в которых уже не было страха — только вызов.

— Прости, девочка, — прошептал он, делая шаг вперёд. — У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказала Монро, и её голос был твёрже, чем когда-либо. Она смотрела ему прямо в глаза — и не отводила взгляда. — Вы просто боитесь его сделать.

Андерсон поднял руки. Толстые, с чисто подстриженными ногтями, с золотым обручальным кольцом — подарком жены, которая не знала, чем он занимается по ночам. Руки, которые подписывали ордера на арест. Руки, которые пожимали руки мэру на официальных приёмах. Руки, которые душили правду — каждый раз, когда она пыталась пробиться на свет.

Он протянул их к её горлу — и в этот момент дверь распахнулась.

Не щёлкнул замок — дверь просто открылась, будто её и не запирали. Будто замки были игрушечными. Будто кто-то нажал на кнопку «отменить» в том спектакле, который только что должен был закончиться смертью.

На пороге стоял мужчина. Высокий, под два метра ростом, в тёмном пальто, с чемоданчиком в руке и с бейджем на поясе, который блеснул в луче утреннего солнца. Его лицо было обветренным, как у человека, который привык к долгим перелётам и бессонным ночам, к северному ветру и южной жаре. Глаза — серые, цепкие, почти прозрачные — смотрели на Восса и Андерсона с таким спокойствием, что становилось не по себе.

— Чейз Блэк, — представился он, входя в палату и закрывая за собой дверь — уже без щелчка, а аккуратно, по-хозяйски, как будто он здесь был главным. — Следователь-криминалист из Лос-Анджелеса, специальный агент в отставке. Мои соболезнования, мистер Восс, по поводу вашей падчерицы. Ужасная трагедия. Молодая, красивая, умная. Светлая память.

Восс замер. Его идеальное спокойствие дало трещину — на секунду, на долю секунды, но Чейз заметил. Как заметил и то, что Андерсон стоял слишком близко к кровати, а его руки были подняты, как у человека, который собирался ударить или удержаться за поручни.

— Шериф Андерсон, — Чейз повернулся к нему, и его улыбка стала холодной — такой же, как у Восса минуту назад. — Я слышал, вы уходите в отставку. По состоянию здоровья. Жаль, жаль. Хорошие шерифы на дороге не валяются.

— Я не… — начал Андерсон, опуская руки и делая шаг назад — туда, к стене, к двери, к выходу. — Я пришёл навестить…

— Навестить? — Чейз приподнял бровь, и в этом движении было столько сарказма, сколько в целой опере. — С руками у горла? Новый метод. Революционный. Должно быть, вас учили в академии.

Он подошёл к кровати — спокойно, неторопливо, как к себе домой, — и посмотрел на Монро. Его взгляд стал мягче, почти отеческим — без фальши, без маски, просто человеческим.

— Мисс Картер, — сказал он, — я привёз вам привет от Хлои. Она сказала, что вы та самая девушка, которая не боится правды. Которая смотрит в глаза убийцам и не отводит взгляда. И что я должен вам помочь, даже если для этого придётся лететь через всю страну. Через дождь, снег, град и полицейские кордоны.

— Спасибо, — прошептала Монро, и в её глазах блеснули слёзы — не от страха, от облегчения, от того, что она не одна, что кто-то пришёл, что, возможно, всё ещё можно спасти. — Вы пришли вовремя.

— Я всегда прихожу вовремя, — ответил Чейз, поворачиваясь к Воссу и Андерсону. — Это моя работа — работа следователя. Приходить вовремя, задавать правильные вопросы и не бояться ответов.

Восс поднялся. Медленно, с достоинством, которое даётся годами власти и миллионами, вложенными в нужные карманы. Поправил галстук, застегнул пиджак на верхнюю пуговицу. Его лицо снова стало спокойным — маска надёжно встала на место.

— Мистер Блэк, — сказал он, и его голос снова стал вкрадчивым, мягким, почти ласковым. — Я не знаю, что вы здесь делаете. Я не знаю, кто вам дал право врываться в палату к тяжелобольной девушке без разрешения врачей. Но уверяю вас — это недоразумение. Мы с шерифом просто навещали больную. Выражали поддержку. Принесли цветы. — Он кивнул на букет хризантем, стоящий на тумбочке.

— Поддержку? — Чейз усмехнулся — коротко, без веселья, с холодной насмешкой, от которой становилось не по себе. — С руками у горла? Интересный способ выражать поддержку. В Лос-Анджелесе за это сажают. Но у нас, знаете ли, другая школа выживания.

— Вы не так поняли, — вмешался Андерсон, делая шаг к двери. Его голос дрожал, ломался, как у подростка. — Я проверял пульс. У больных после операции важно следить за пульсом. Это врачебная рекомендация. Я просто…

— Просто? — Чейз прищурился, и его серые глаза стали похожи на два лезвия. — И часто вы проверяете пульс пациенток, сжимая им горло? Я, знаете ли, пять лет проработал в морге. Там у всех пульс отсутствует. По понятным причинам. Если хотите, я могу показать вам свою методичку. Там много интересного.

В палате повисла тишина — такая густая, что слышно было, как капает капельница: кап-кап-кап. Как тикают часы на стене: тик-так, тик-так. Как бьётся сердце Монро — где-то в горле, в груди, в висках.

— Я думаю, нам пора, — сказал Восс, направляясь к двери. Он прошёл мимо Чейза, не глядя на него, как будто тот был мебелью. — Мисс Картер, поправляйтесь. Мистер Блэк, приятно было познакомиться. Надеюсь, вы не задержитесь в нашем городе.

— Я задержусь ровно на столько, на сколько потребуется, — ответил Чейз, глядя ему в спину. — А потребуется — много. Очень много. Целая вечность для некоторых.

Они вышли — Восс первым, поджав губы так, что они превратились в тонкую белую нить, Андерсон следом, почти бегом, спотыкаясь на ровном месте, как побитая собака. Дверь закрылась за ними — на этот раз с тихим, почти виноватым щелчком. И только тогда Монро позволила себе выдохнуть. Так, что закружилась голова, а слёзы хлынули из глаз — горячие, солёные, неудержимые.

— Они ушли? — спросила она, хотя знала ответ.

— Ушли, — Чейз сел на стул, который минуту назад занимал Восс, и положил чемоданчик на колени. — Но вернутся. Такие, как они, всегда возвращаются. За тем, что не успели доделать. Как плохая монета. Как боль в суставах перед дождём.

— И что нам делать? — спросила Монро, вытирая слёзы здоровой рукой. Она чувствовала себя маленькой, беззащитной, раздавленной — как после первого в жизни допроса, как после смерти Фиби, как после того, как Кай отвернулся. — У меня нет сил. Нет оружия. Нет плана.

— Для начала — выписаться из этой больницы, — сказал Чейз, вставая и протягивая ей руку. — Я знаю одно место, где вас никто не найдёт. Дом в лесу. Без адреса. Без телефона. Без соседей. Там и обсудим всё, что я узнал. И всё, что узнали вы.

— А Джейк и Кай? — спросила Монро, берясь за его руку и чувствуя, как её собственная дрожит.

— Они уже в курсе, — Чейз помог ей подняться, поддерживая за здоровое плечо. — Я позвонил им из аэропорта. Они ждут внизу, в машине. Ребята нервничают. Не спали всю ночь. Особенно твой брат. Он рвал и метал, когда узнал, что Восс здесь.

— А Джейк?

— А Джейк сидел молча и чистил пистолет. Я не видел его таким сосредоточенным со времён нашего совместного дела в Орегоне. — Чейз улыбнулся — теплее, человечнее, почти по-отечески.

Монро покачала головой, вытирая остатки слёз.

— У вас хорошие друзья, — сказал Чейз. — И хороший брат. Не каждый может похвастаться таким.

— Знаю, — ответила Монро, чувствуя, как внутри, сквозь страх и усталость, прорастает что-то тёплое. — Знаю.

Чейз подхватил её сумку — ту самую, с вещами, которые Кай привёз из дома, — и направился к двери.

— Я готова, — сказала Монро, делая первый шаг. — Готова покончить с этим.

— Тогда поехали, — Чейз открыл дверь и вышел в коридор, оглядываясь по сторонам — привычным, профессиональным движением, въевшимся в кровь. — Война не ждёт.

Они прошли мимо поста дежурного полицейского, который даже не поднял головы от телефона. Мимо медсестры, которая что-то писала в карте. Мимо двери запасного выхода, где ещё минуту назад стояли Восс и Андерсон, обсуждая, как заставить её замолчать навсегда.

Машина ждала у выхода. Внутри, на заднем сиденье, сидели Джейк и Кай. Их лица были бледными, напряжёнными, но когда они увидели Монро, в глазах зажглось что-то — облегчение, надежда, любовь.

— Жива, — прошептал Кай, выдыхая.

— Жива, — повторил Джейк, и его рука, сжимавшая пистолет под курткой, расслабилась.

Монро села в машину, между ними, и дверь захлопнулась.

— Вперёд, — сказала она Чейзу, который уже сидел за рулём.

— Куда? — спросил он, заводя двигатель.

— В безопасное место. А оттуда — к Воссу. — Монро посмотрела в окно на больницу, на белые стены, на крест, который светился на крыше. — Заканчивать то, что он начал.

Машина отъехала от больницы, свернула в переулок и остановилась у старого заброшенного гаража — места, где никто не искал и никто не смотрел. Стены гаража были покрыты граффити — черепа, непристойности, чьи-то имена, выцарапанные ножом на ржавом железе. Крыша прохудилась, и сквозь дыры пробивался мутный свет, падая на пол мокрыми, блестящими пятнами. Рядом, в куче битого кирпича, валялась пустая бутылка из-под дешёвого виски — единственный свидетель предыдущих сборищ, забытый и никому не нужный.

Восс вышел первым. Он с силой захлопнул дверцу — звук эхом разнёсся по пустому переулку, заставив ворон на проводах взлететь и закаркать — и опёрся о капот, глядя на серое утро, которое обещало быть долгим. Его лицо в свете начинающегося дня казалось высеченным из камня — ни морщин, ни эмоций, только холодный расчёт в глазах, которые не выражали ничего, кроме усталости и раздражения. На лбу блестела капелька пота — он вытер её тыльной стороной ладони, оставив на коже бледный, влажный след.

Андерсон вылез следом, тяжело дыша, прижимая руку к груди — сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь стучит в висках, как пульсирует в шее, как закладывает уши. Его лицо было красным — не от гнева, от стыда, от того унижения, которое он только что пережил в больничной палате. Он не мог смотреть на Восса. Не мог смотреть на себя в зеркало заднего вида. Не мог смотреть на свои руки — руки, которые минуту назад тянулись к горлу девятнадцатилетней девушки.

В гараже пахло плесенью, старыми шинами, бензином и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как запах разложения. Может быть, там, в углу, за ржавыми железными листами, кто-то когда-то умер. А может быть, это просто показалось. Сквозь щели в ржавых воротах пробивался тусклый свет, рисуя на полу причудливые узоры, похожие на переплетённые кости. С потолка капала вода — кап, кап, кап, — и этот звук, ритмичный и бесконечный, действовал на нервы, как капельница в палате смертника. Кап — минута жизни. Кап — ещё одна. Кап — последняя.

— Ну и что это было? — Андерсон не выдержал первым. Голос его сорвался на крик, хотя он пытался говорить тихо — шипел, как раздавленная змея, как воздух, выходящий из проколотой шины. — Ты сказал, что Чейз в Лос-Анджелесе. Ты сказал, что он не приедет до вечера. Ты сказал, что мы успеем. А он стоял в этой проклятой палате — в этой чёртовой палате, где пахло хлоркой и смертью! — и смотрел на нас! Смотрел, как идиоты, которые попались на самом простом деле!

— Я ошибся, — холодно ответил Восс, даже не повернув головы. Он продолжал смотреть на стену гаража, на выцветшую рекламу «Кока-колы», которая висела здесь, наверное, ещё с девяностых — девушка в красном платье, с бутылкой в руке, с улыбкой, которая когда-то казалась счастливой, а теперь выглядела как оскал. — С кем не бывает.

— С тобой не бывает! — Андерсон сделал шаг вперёд, его лицо было красным — таким красным, что казалось, ещё секунда, и лопнут сосуды в глазах, брызнет кровь из носа. Глаза налились кровью, веко дёргалось — нервный тик, который появился у него несколько лет назад, после первого убийства, которое он прикрыл. — Ты всегда был на шаг впереди. Всегда! Ты говорил, что эта девчонка — просто глупая школьница, которая испугается и замолчит. Ты говорил, что брат не опасен. Ты говорил, что бывший полицейский давно сдался. А сейчас какой-то следователь из Лос-Анджелеса, коп, который работает один — один, чёрт возьми, без поддержки, без прикрытия, без Вашингтона за спиной! — застал нас врасплох! Застал в больнице, с поличным, с руками у горла девчонки!

— Заткнись, — Восс повернулся, и его голос стал тихим — настолько тихим, что Андерсон невольно замолчал, сглотнув, почувствовав, как по спине пробежал холод. Этот голос был хуже крика. Хуже угроз. Это был голос человека, который не предупреждает — он убивает. — Ты начинаешь ныть, как баба. А я терпеть не могу нытиков. Я их не терпел никогда. Никогда, слышишь? Когда я работал в Лас-Вегасе, один мой партнёр начал ныть — через неделю его нашли в багажнике с простреленной головой. Не потому, что я его убил, а потому что нытьё привлекает внимание. А внимание убивает.

— Я не нытик, — Андерсон сжал кулаки — так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. В его глазах стояли слёзы — не от боли, от бессилия, от осознания того, что он потерял всё, ради чего работал, и получил только страх и унижение. — Я — человек, который рискнул всем ради тебя. Карьерой, семьёй, жизнью, душой — душой, Мартин, ты слышишь? А ты сейчас стоишь и смотришь на меня, как на пустое место. Как на мебель. Как на инструмент, который можно выбросить, когда он затупится.

— Потому что ты — пустое место, — сказал Восс, отвернувшись к стене, к выцветшей рекламе, к улыбающейся девушке, которая никому уже не улыбалась. — Ты, Коллинз, Хейл, Брунорс — все вы пустые. Только я здесь настоящий. Только я создал эту империю. Только я знаю, как её удержать. Вы — мои шестерёнки. Когда шестерёнка ломается — её выбрасывают. И покупают новую.

Андерсон хотел возразить — хотел крикнуть, что без него Восс ничто, что он, шериф, прикрывал его пять лет, что он рисковал всем каждый день. Но передумал. Язык не повернулся. Он подошёл к стене, прислонился спиной к холодному бетону — бетон был мокрым, скользким, покрытым мхом и чьей-то давно засохшей кровью — и закрыл глаза. Капель с потолка — кап, кап, кап — вгрызалась в сознание, как дрель, как сигнал бедствия, как напоминание о том, что время уходит.

Кап. Ещё минута. Кап. Ещё одна. Кап. Последняя.

— Что будем делать? — спросил он, открывая глаза. Глаза были сухими — слёзы высохли, оставив только красные прожилки на белках. — Чейз здесь. Коллинз пропал — не выходит на связь, не отвечает на сообщения, его телефон молчит. Девчонка жива — ранена, но жива, а главное — не сломлена. Риверс знает — она уже, наверное, доложила в свой отдел. Брунорс улетел — слился, как крыса с тонущего корабля. У нас остался только этот чёртов склад и надежда, что брат и её дружок привезут улики. Но привезут ли? И что мы будем делать, если не привезут?

— Надежда — плохое оружие, — сказал Восс, доставая из кармана пачку сигарет — «Marlboro», красные, его любимые. Он закурил — глубоко, жадно, как человек, который не курил несколько часов и задыхался без дыма. Выпустил серый клуб в потолок, где тот растворился в вечной темноте, смешавшись с плесенью и паутиной. — Оружие — это страх. И рычаги.

— Какие рычаги? — Андерсон нахмурился, не понимая.

Восс затянулся снова — глубоко, до кашля, до хрипа, до чёрных пятен перед глазами. Потом выпустил дым — медленно, задумчиво, глядя, как он вьётся в воздухе, как тает, как исчезает, как всё исчезает рано или поздно.

— Ты говорил, что у неё есть родители, — сказал он, и в его голосе появилась странная, почти звериная задумчивость — такая, какая бывает у хищника, выбирающего жертву. — Дженифер и Брайан Паркеры. Ты их видел, когда навещал девчонку в больнице? Они были рядом. Плакали. Обнимали её. Обычные люди. Добрые. Беззащитные. Слабые.

— Да, — Андерсон кивнул, чувствуя, как внутри зарождается холод — тот самый, который бывает перед самым страшным. — Они были у неё в палате вчера. Весь вечер. Плакали, извинялись, обнимали. Обычные люди. Беззащитные. Они любят её. Больше жизни. Больше себя.

— Обычные, — повторил Восс, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки — кривой, злой, как шрам на лице боксёра после десятого раунда. — Беззащитные. Лёгкая мишень. Идеальный рычаг. Такой, который не сломается.

— Ты что, хочешь… — Андерсон не договорил, потому что понял. Понял всё — с полунамёка, с полувзгляда, с полужеста. — Нет. Это уже слишком. Это за гранью, Мартин. Родители — это святое. Даже для нас есть границы.

— Слишком? — Восс усмехнулся — сухо, безрадостно, как скрип несмазанной петли на двери склепа. Выкинул сигарету на пол — она упала в лужу, зашипела и погасла — и затушил её ботинком, растерев в грязную кашу, смешанную с мазутом и вековой пылью. — А сорок пять девушек — это не слишком? А подкупленный шериф — это не слишком? А агент ФБР на зарплате — это не слишком? Что для тебя слишком, Бенджамин? Где та черта, которую ты не переступишь?

— Это другое, — Андерсон вытер лицо рукой — ладонью, грязной, липкой от пота, от страха, от отчаяния. Пот катился по щекам, по шее, за воротник рубашки, и он чувствовал, как тот стекает по позвоночнику, холодный, как прикосновение смерти. — Это были незнакомые люди. Не семьи. Не дети. Я не знал их имён. Не видел их лиц. Не слышал их голосов. А родители Картер — они смотрели мне в глаза. Они жали мне руку. Они благодарили меня за то, что я «ищу убийцу их дочери».

— Дети — это те, кому нет восемнадцати, — отрезал Восс, и его голос стал жёстче, острее, как лезвие ножа, которым он, возможно, сам убивал. — Монро Картер уже восемнадцать. Она не ребёнок. И её родители — не дети. Они взрослые люди, которые должны отвечать за свои поступки. Которые должны платить по счетам.

— За какие поступки? — Андерсон не понимал, куда клонит собеседник, но внутри уже всё оборвалось — последняя ниточка, связывавшая его с человечностью, лопнула, как струна на старом рояле.

— Они вырастили дочь, которая посмела встать против меня, — сказал Восс, и его голос стал ледяным — таким, от которого замерзает вода в стакане и кровь в жилах. — Они дали ей образование. Они воспитали в ней любовь к правде. Они научили её не сдаваться. За это надо платить. За каждого ребёнка, который идёт против системы, платят родители. Так было всегда. Так будет всегда.

Андерсон молчал. Он смотрел на Восса — на его тяжёлую челюсть, сжатую так, что желваки ходили ходуном; на его золотой перстень, тускло блестевший в полумраке; на его глаза — тёмные, глубоко посаженные, в которых не было ничего, кроме пустоты, расчёта и той особой жестокости, которая бывает у людей, убивших в себе всё живое много лет назад. И понимал, что переступил черту, за которой нет возврата, ещё несколько лет назад. Когда согласился на первую взятку. Когда подписал первый ордер. Когда закрыл глаза на первое убийство.

— Что ты предлагаешь? — спросил он, и голос его был тихим, как у человека, который потерял надежду. Который потерял душу. Который потерял всё.

— Забрать их, — просто сказал Восс, доставая новую сигарету, но не закуривая — просто крутил её в пальцах, как чётки, как талисман, как удавку. — Привезти на склад. Посадить рядом с Монро. Связать. И сказать ей: или ты отдаёшь всё, что нашла, и подписываешь признание, что убила Фиби, или за каждого из них — по пуле. И пуля не будет быстрой. Я не люблю быстрых смертей. Быстрые смерти ничему не учат.

— А если она не сдастся? — спросил Андерсон, уже зная ответ.

— Тогда родители умрут, — спокойно ответил Восс, как будто обсуждал погоду на завтра — будет дождь, будет ветер, будет холодно. — Сначала мать. На её глазах. Потом отец. А потом, если она всё ещё будет сопротивляться — брат. А потом — она сама. Медленно. Больно. Так, чтобы она запомнила.

— А тот парень? — напомнил Андерсон. — Он знает слишком много. Он бывший полицейский. У него есть связи. И он не отступится. Ради неё он готов на всё.

— Он умрёт первым, — Восс наконец закурил, выпустив дым в потолок длинной, ровной струёй. — Как только они привезут улики на склад — я лично выстрелю ему в голову.

— А Монро?

— Монро подпишет бумаги, что она убила Фиби в припадке ревности, и сдастся полиции, — Восс выпустил дым через нос, глядя перед собой пустым, остекленевшим взглядом. — Если откажется — умрёт в камере.

Андерсон молчал долго. Так долго, что Восс успел выкурить вторую сигарету и начать третью — пепел падал на пол, смешиваясь с водой и грязью, образуя серую, безобразную кашу. Потом шериф поднял голову — и в его глазах горел тот же холодный огонь, что и в глазах его хозяина. Огонь, который сжигает всё на своём пути.

— Я знаю, где они живут, — сказал он, доставая телефон. — Я могу отвезти туда Коллинза, если он объявится. Он знает, как работать с семьями. Он делал это раньше.

— Коллинз не объявится, — Восс покачал головой, затушил сигарету о стену, оставив чёрное пятно на ржавом железе. — Он либо мёртв, либо в бегах. А мёртвые и беглецы нам не нужны. Найди других людей. Дёшево, без вопросов, без имён.

— Таких не бывает, — Андерсон чувствовал, как надежда уходит вместе с дымом.

— Бывают, — Восс усмехнулся. — Если у тебя есть деньги. А у нас есть деньги. Целый чемодан. Чемодан, который мы отвезём на склад. Который станет наградой для того, кто поможет нам замести следы.

— Мы успеем? — спросил Андерсон, не поднимая головы.

— Должны, — ответил Восс, глядя на серое небо, которое начинало светлеть, пробиваясь сквозь дырявую крышу гаража. — Или умрём. Третьего не дано.

Он затушил сигарету, достал пистолет — маленький, дамский «Вальтер», с перламутровой рукояткой, подарок любовницы, которую он убил много лет назад, — проверил магазин: шесть патронов, шесть смертей, щёлкнул затвором, взвёл курок и спрятал обратно во внутренний карман пиджака.

— Сегодня вечером, — сказал он. — Всё кончится. Осталось только дождаться темноты.

Андерсон кивнул, набрал номер и вышел из гаража, оставив Восса одного в полумраке, где капала вода и пахло смертью, и где старая реклама «Кока-колы» продолжала улыбаться своей вечной, бессмысленной улыбкой.

Война продолжалась.

И её жертвами могли стать не только те, кто сражался, но и те, кто просто оказался рядом.

Потому что в этой войне не было правил.

И не было пощады.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.
Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))