Глава 11
***
Комолов возвращался с очередного допроса, измотанный, но неустанно проверяющий в безопасности ли Лера. Он опустился на койку рядом с ней, но от зорких глаз девушки не скрылось его неловкость в движении и едва заметно зажмуренный правый глаз.
— Что ж они там с тобой делают?..— спросила Лера, придвигаясь ближе.
—Ничего.. Обычные вопросы — ответил Саша, стараясь говорить легко. Но от девушки все равно не скрылась новая царапина на его скуле.
— Вижу я что после этих вопросов остаётся. — нахмурилась я, едва касаясь своими пальцами его лица. Парень дернулся и на его скулах заиграли желваки.
Комитетские, конечно, еще те твари.
Бросались на него с звериной яростью.
Все таки задели их тонкие душевные организации его колкие замечания.
И поплатился он за это не слабо.
Джокер засмеялся, очевидно вспомнив какой-то момент с допроса. Но тут же затих, почувствовав боль где-то в животе. Лера просканировала его взглядом, переполняным состраданием и вздохнула. Саша устроился поудобнее, положив голову ей на колени, и закрыл глаза, наслаждаясь моментом покоя.
Её пальцы нежно перебирали его волосы, вызывая приятную дрожь по всему телу.
Лера наклонилась чуть ниже, чтобы лучше видеть его лицо. В её глазах плясали озорные искорки, а на губах играла лёгкая улыбка. Он приоткрыл глаза и встретился с её тёплым взглядом.
—Саш —прошептала она, не отрывая от него глаз, — у меня есть одна просьба.
Он приподнял бровь, показывая своё внимание. Её голос стал ещё тише, почти шепотом:
—Поцелуй меня.. —
В её словах слышалась игривая нотка, а в глазах плясали смешинки. Комолов медленно поднял голову, их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.
Волкова затаила дыхание, чувствуя как учащенно бьётся сердце. Их губы встретились в нежном, но полном смысла поцелуе.
— На допрос. — гаркнул конвоир, сквозь щель двери. Комолов поднял голову, бросив красноречивый взгляд на мужчину. — Не ты.
Она. — он указал на Волкову.
— Иди. — легонько подтолкнул вмиг задеревеневшую девушку к двери. Она бросила на него тревожный взгляд и двинулась к выходу. —Всё будет хорошо —
***
Дверь за мной захлопнулась — с таким глухим, окончательным стуком, будто отрезала меня от всего, что ещё хоть немного напоминало нормальную жизнь. Я втянула воздух, но он тут же застрял в горле: в комнате пахло пылью, дешёвым кофе и этой особенной, ледяной тишиной, какая бывает только в местах, где решают чужие судьбы.
Василиса сидела напротив — прямая, собранная, в этом своём строгом костюме, и от её спокойствия мне становилось только страшнее. Рядом с ней — адвокат, лицо как маска: ни сочувствия, ни злости, только расчёт.
Я опустилась на стул, пальцы сами собой вцепились в край сиденья, будто если отпущу — меня просто унесёт этим ледяным сквозняком.
— Мы делаем всё возможное, — сказала Василиса, и в её голосе не было ни капли дрожи, будто она читала сводку погоды, а не приговор моей жизни. — Но ситуация тяжёлая. Сашу посадят. И его парней тоже. Сроки будут серьёзные.
«Посадят». Это слово ударило по вискам, отдалось где-то под рёбрами острой, колючей болью. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось закричать: «Нет, вы не можете так просто это говорить, будто это цифры в отчёте!» — но голос будто застрял где-то внутри, сдавленный страхом.
— Но мы не опускаем руки, — Василиса чуть наклонилась вперёд, и в этом движении вдруг мелькнуло что-то родное, то самое, что я помнила с детства — она всегда пыталась меня защитить, даже когда я упиралась изо всех сил. — У нас есть варианты. Есть лазейки. Но чтобы они сработали, ты должна быть с нами. Не там, за решёткой, рядом с ним. А здесь. На свободе. Там ты сможешь реально помочь.
Сквирский подался вперёд, его голос звучал ровно, без эмоций, но от этой ровности становилось только хуже:
— Если вы, Валерия Андревна, перестанете дурака валять и наконец поймете, что когда вы будете свободны, сможете участвовать в защите, влиять на ход дела. Если же вы останетесь на позиции соучастницы, разделяя судьбу Комолова... шансы спасти всех резко падают.
«Спасти всех». Эти слова ударили сильнее любых угроз. Я закрыла глаза на секунду, пытаясь удержать перед внутренним взглядом лицо Саши— его улыбку, упрямый взгляд. И тут же в голове вспыхнуло другое: а если я соглашусь, если выберу свободу — не станет ли это предательством?
Сердце колотилось так, что в ушах шумело, перекрывая даже их голоса. Я смотрела на сестру, на адвоката, а видела перед собой только Сашу — и этот выбор, который разрывал меня пополам.
— На нашу семью всё ещё идёт охота, — сестра сжала мою руку. Ее голос дрогнул,но она продолжила держаться. — Кто-то методично пытается уничтожить всё имущество. Веня не просто просит, он приказывает нам с тобой уехать из города. Хотя бы на месяц-два, пока всё не уладит.
Василиса выглядела замученной и даже косметика не могла до конца скрыть темные серые круги, пролегшие под ее карими глазами. И только сейчас за всей это броней я увидела свою родную,убитую горем сестру..
— Никуда я не поеду! — я резко поднялась. — Я не брошу его! —
— Послушайте, Валерия Андревна— адвокат подался вперёд. — Это не просто неприятности. Это настоящая война. И мы должны быть осторожны.
Сестра протянула мне документы:
— Здесь всё подробно описано. Но решение за тобой.
Я смотрела на бумаги, но не видела ни строчки. В голове билась только одна мысль: Я не могу оставить его одного в этой борьбе.
— Я... я не могу ответить сейчас, — вырвалось у меня, голос дрогнул, но я стиснула зубы, не давая ему сорваться окончательно. — Мне нужно время.
Они переглянулись — этот короткий, почти незаметный обмен взглядами, в котором было столько невысказанного, что у меня похолодели пальцы.
— Хорошо, — кивнула Василиса, и на этот раз в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Мы даём тебе день на размышления. Но помни: время работает против нас. Каждый час на счету.
День. Всего двадцать четыре часа, чтобы решить, как не предать того, кого любишь, и при этом не дать всему рухнуть окончательно. Я кивнула, не доверяя себе говорить дальше. Внутри всё дрожало, сжималось и снова рвалось наружу — любовь, страх, вина, отчаяние. И этот проклятый, невыносимый вопрос: «А что, если я выберу неправильно?»
***
Дверь в допросную хлопнула так, что даже потёртый стол будто вздрогнул. Арина вошла, не тратя времени на лишние движения: шаг — чёткий, взгляд — прямой, плечи чуть приподняты, будто она заранее готовилась держать удар. За ней мелькнул дежурный, бросил пару слов, и уже через минуту Комолов сидел здесь — не под конвоем, а почти как по её молчаливому распоряжению.
Саша откинулся на спинку стула, привычно натягивая на лицо эту свою полуухмылку — ту самую, в которой смешивались усталость и вызов. Он вздохнул, когда Арина опустилась на стул напротив и уставилась на него хмуро, будто пыталась пробиться сквозь броню из бравады и цинизма к тому парню, которого когда-то знала.
Тишина между ними была не пустой. Она была тяжёлой, набитой годами, ссорами, обрывками фраз, которые так и не были сказаны до конца. Каждый выдох, каждый короткий взгляд будто тянул за собой прошлое, которое ни один из них не хотел признавать вслух.
— Не проеби её, — бросила Арина хрипло, после очередной долгой паузы, когда молчание уже начинало давить, как бетонная плита. Саша вскинул брови — не от удивления, а скорее чтобы спрятать, как её слова ударили куда-то глубже, чем хотелось бы.
— Ты знаешь, о ком я говорю, — добавила она чуть тише, будто сама себе запрещала звучать мягче. — Она хорошая девчонка. Перестань бояться и постоянно её отталкивать.
Он дёрнул уголком рта, пытаясь превратить всё в привычную игру, в броню из насмешки:
— А вы давно психологом стали, Арина Ильинишна?
— Не груби, — оборвала она, поднимая на него глаза. И в этом взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у Саши на секунду сбилось дыхание. Не злость. Не равнодушие. А эта упрямая, старая забота, которую она всегда прятала за строгостью и формой. — Может, я и не психолог, но тебя я очень хорошо знаю. Так что прекращай дурака строить, забирай Лерку и валите отсюда. Сам знаешь, что тут скоро начнётся.
Он знал. Слишком хорошо знал. В воздухе уже висел этот металлический привкус надвигающейся бури: район трещал по швам, старые договорённости рассыпались в пыль, и скоро здесь станет не просто опасно — здесь начнётся настоящая война, где не будет места сантиментам и полумерам. Но сбежать? Просто взять и уйти, оставить то, что он годами собирал по кусочкам, что было его территорией, его правилами, его людьми? Нет. Для него это было равносильно поражению, предательству самого себя.
— Дурак ты, Саша, — дёрнула головой Арина, будто пытаясь стряхнуть с себя это невыносимое чувство беспомощности. Она даже не пыталась скрыть раздражение — оно было настоящим, искренним, и от этого звучало почти как признание. В последний раз посмотрела ему в глаза, словно пыталась выцепить оттуда хоть намёк на то, что он её услышал, что понял, что хотя бы задумался. Потом резко схватила со стола свои письменные принадлежности, так, что ручка едва не упала, и вышла, оставив после себя только лёгкий запах духов и эту звенящую тишину.
Саша ещё долго сидел, глядя на закрытую дверь. Его ухмылка теперь казалась натянутой, будто держалась на одной только гордости. Он не собирался никуда уходить. Район был ему слишком дорог, чтобы отдать его без боя. Даже если это означало остаться здесь под прицелом, даже если это значило идти против всего мира — и против её слов тоже.
Когда спустя пару минут пришёл конвой и его повели обратно в обезьянник, Саша поймал себя на том, что всё ещё слышит её голос. И это «не проеби её» звучало в голове не как приказ, а как что-то гораздо более хрупкое — как просьба, которую она никогда бы не произнесла вслух, потому что для неё это было слишком личным, слишком болезненным. Он стиснул зубы, пряча эту мысль подальше, туда, где ей не было места среди его решений и его упрямства. Ни одна сила не сможет вытравить его из этого района. Даже под страхом смерти.
***
Когда Сашу увели, в коридоре потянулась другая тишина — тяжёлая, пропитанная пылью и чужим напряжением. По очереди, без лишних слов, в допросные заводили Шрама,Угла,Питона и Ганса. И каждый из них держал эту тяжесть по‑своему.
***
Первым запустили Угла. Он вошёл с опущенной головой, но в глазах у него не было страха — только холодная, острая злость, которая копилась с каждым ударом. Первый же тычок в плечо он принял, не моргнув, будто заранее договорился не подавать виду. Следователь рявкнул что‑то про признание, махнул папкой, ударил по столу — а Угол только чуть прищурился, словно прикидывал, под каким углом лучше ответить, когда придёт его время. Он не собирался ничего подписывать. Каждый синяк, каждая вспышка боли только подливали масла в эту его внутреннюю клятву: он запомнит лица, запомнит голоса, запомнит, кто из оперов позволял себе лишнее. И однажды всё это вернётся к ним с процентами. В его голове уже складывался чёткий, мрачный план, и эта мысль держала его крепче любой брони.
***
Ганс, напротив, ввалился в комнату с этой своей дурашливой ухмылкой, будто они тут собрались не на допрос, а на посиделки у костра.
— Чего надо? Я ничего не знаю, я мимо проходил, — бросил он, едва дверь закрылась, и тут же скорчил такую гримасу, что даже хмурый опер на секунду сбился с ритма.
Он кривлялся, ерничал, нарочно тянул слова, будто хотел превратить всё в фарс. На каждый жёсткий вопрос у него находился нелепый ответ, на каждую угрозу — шутка, которая злила, но не давала зацепиться. Он знал, что чем больше они будут злиться, тем меньше будут думать. Его задача была проста: не дать им увидеть, как у него дрожат пальцы, не дать понять, что внутри всё сжимается от страха за остальных. Он строил из себя клоуна, потому что это был единственный способ не сломаться. И пока он шутил, он оставался собой — а значит, они его не победили.
***
А Питон просто молчал. Его завели, усадили, задали первый вопрос — он кивнул, будто слышал, но не собирался отвечать. Ни криков, ни оправданий, ни попыток казаться круче, чем он есть. Он сидел, опустив глаза, и мысленно уходил туда, где не было ни серых стен, ни тяжёлых взглядов, ни запаха сырости. Он перебирал в голове имена: мама, папа, сестра, жена. Он цеплялся за эти лица, как за спасательный круг, позволяя им закрывать собой всё остальное. Если он сейчас начнёт кричать, начнёт спорить, начнёт злиться — он потеряет эту тонкую нить, которая держала его на плаву. Поэтому он молчал. Не из гордости, не из упрямства, а чтобы сберечь в себе хоть что‑то чистое. Чтобы, когда всё закончится, он смог вернуться к ним не разбитым.
***
Четвертым был Шрамов. Его завели последним — будто специально тянули, чтобы он подольше постоял в коридоре, слушая, как за дверями то стихают, то снова нарастают голоса. Он вошёл спокойно, без дерзости, без показной бравады — просто шагнул через порог и сел, будто это самое обычное место на свете. Опер напротив смотрел на него с прищуром, будто ждал, что Виталя сейчас сорвётся, начнёт оправдываться или, наоборот, полезет на рожон. Но Шрам молчал, ровно держа спину, и в этом спокойствии было что-то такое, что раздражало сильнее любой наглости.
— Ну, рассказывай, — бросил следователь, нарочно растягивая слова, проверяя, где у парня трещина.
Виталя чуть склонил голову, будто всерьёз обдумывал вопрос, а потом спокойно произнёс:
— Мне нечего рассказывать. Я ничего не знаю.
Это «ничего не знаю» прозвучало не как заученная фраза, а как твёрдое решение. Его пытались давить интонацией, швыряли в лицо именами, сыпали деталями, будто хотели поймать на оговорке. Виталя кивал, будто слушал что-то скучное, и снова повторял то же самое — ровно, без эмоций, так, что от этого спокойствия у опера дёргался глаз. Он не спорил, не оправдывался, не пытался ничего доказать — он просто стоял на своём, как на нерушимой стене. И в этой тишине, в этом упрямом повторении одних и тех же слов была своя сила: он не собирался ни в чём признаваться, и тем более не собирался никого сдавать.
В его голове не крутились ни планы мести, ни шутки, ни образы семьи. Он просто знал, что Джокер не предаст их, и потому не мог предать его. Для него это было не героическим порывом, а чем-то само собой разумеющимся — как дышать, как держаться на ногах.
***
Джокер лежал на жёсткой койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где по щербатой штукатурке ползла тонкая трещина — будто кто-то провёл ногтем по старой карте. В голове крутились слова Арины: «Не проеби её». Он пытался отогнать их, спрятать за привычной бравадой, но они возвращались снова и снова, царапая изнутри.
Когда Арина передала весточку про отчима, Саша сначала замер, переваривая услышанное, а потом уголки губ сами поползли вверх. Не в весёлой улыбке — в той самой, упрямой, с оттенком облегчения. Сквирский смог добиться для Ворона условнодосрочного освобождения. Теперь дело за малым.
Комолов знал, как это работает. Стоило Вениамину Сергеевичу оказаться снова в игре, как все рычаги начинали щёлкать, двери — открываться, а нужные люди — брать трубки. Он выберется — и тут же примется за Джокера, за пацанов, за всё, что начало рассыпаться, пока он был вне игры.
Скрипнула дверь. Он резко повернул голову, и сердце на миг подпрыгнуло, будто надеясь, что сейчас всё станет проще. На пороге стояла Лера.
Саша сел, спустил ноги на пол, не сводя с неё глаз. И уже по тому, как она замерла на пороге, чуть ссутулившись,он понял: произошла какая-то хуйня. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, а взгляд метался, не решаясь встретиться с его взглядом.
— Лер, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без паники. Лицо его чуть смягчилось. Но уже через секунду он нахмурился.
— Что эти уроды тебе сказали?— сказал Комолов тихо. Встал, шагнул ближе. — Я же вижу. Ты сама не своя.
Я хотела выдавить улыбку, хотела сказать: «Всё нормально, просто устала», но слова застряли в горле, а глаза предательски защипало. Я помотала головой, будто пыталась стряхнуть это, но Саша уже был рядом.
Просто остановился в полушаге, давая мне пространство, но при этом так, что я чувствовала: он никуда не уйдёт, пока не поймёт, что со мной.
— Лер, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии было столько терпения, что у меня внутри что-то надломилось. — Если не хочешь говорить — не надо. Но лучше было бы,если бы я узнал все от тебя. Расскажи мне, маленькая моя.
И вот от этого «моя маленькая» слёзы всё-таки прорвались. Я всхлипнула, закрыла лицо руками, будто хотела спрятать стыд, и прошептала:
— Мне предложили сделку...
Саша замер. Но не от злости, не от обиды — от того, что наконец понял, что за этой моей натянутой спиной пряталась настоящая буря. Он медленно опустил руку, будто боялся спугнуть меня словами, и тихо спросил:
— Какую сделку?
Я опустила руки, посмотрела на него, и во взгляде девушки было столько вины, что ему захотелось просто обнять её и сказать: «Забудь. Ничего не надо». Но он стоял и слушал.
— Василиса с Вашим юристом...— голос у меня дрожал, ломался, но я заставляла себя говорить. — Им нужна моя помощь, на свободе. Документы уже готовы,нужна только моя подпись -и мое дело закрыто.
Я зажмурилась, будто ждала удара. А когда открыла глаза, Комолов всё так же стоял напротив — спокойный, собранный, без осуждения.
— И ты,дуреха,отказалась,потому что побоялась,что так предашь меня?— тихо сказал он, будто сам додумал то, что я не могла произнести.
Я кивнула, и из глаз снова брызнули слёзы.
— Да! — выдохнула — Я не хочу тебя оставлять здесь одного... Так мне кажется, что я тебя предаю...
Саша шагнул вперёд и наконец обнял меня — крепко, но бережно, так, чтобы я почувствовала: он не отталкивает.
— Ты не предаешь. — сказал он твёрдо, прямо в волосы, чтобы слова дошли не только до ушей, но и до сердца. — Ты спасаешь себя. А если ты будешь на свободе, ты сможешь помочь мне выйти раньше. Разве это плохо? Разве я хочу, чтобы ты сидела тут и грызла себя? Нет.
Я уткнулась ему в плечо, цепляясь пальцами за его куртку, будто боялась, что если отпустит — меня унесёт этим страхом.
— Но как я могу уйти, а ты останешься? — прошептала я, глотая слёзы. — Это неправильно.
— А правильно — это когда оба сидят и смотрят, как время капает, и ничего не делают, — чуть жёстче сказал он, но тут же снова смягчил голос, погладил меня по спине. — Слушай, Ворон выходит по УДО. Как только встанет на ноги, а это произойдет в кратчайшие часы, он начнёт вытаскивать всех: меня, пацанов. Тебя и так не смогут держать долго — пятнадцать суток максимум. Так что расстаться нам все же придется. Но насколько решать только тебе.
Я подняла на него глаза — мокрые, красные, полные страха и надежды.
— Спасибо,ты на меня сейчас совсем не давишь. — сказала я недовольным шёпотом. Комолов усмехнулся, не сводя с девушки взгляд.
— Лер, — мягко позвал Комолов — Соглашайся. Ради меня. Ты будешь в безопасности, и я смогу хоть немного выдохнуть.
Действительно, я ведь за все время нахождения здесь, не разу не подумала о том,что Сашу могли шантажировать мной,моей жизнью и целостностью... Но мне было спокойнее рядом с ним.
— Ладно... — прошептала я. — Ладно, я соглашусь. Но только ради тебя. И сделаю все от меня зависящее, чтобы ты вышел раньше.
Саша кивнул, чуть улыбнулся той самой кривой, привычной улыбкой, в которой всегда пряталось упрямство.
— Вот и умница, — тихо сказал он.
Я прижалась к нему ещё на секунду, вбирая в себя его тепло, его уверенность, его голос, который сейчас звучал так, будто он точно знал, что всё будет хорошо.
В голове снова зашумело, а к горлу подкатил ком — вспомнила ещё одну деталь, от которой всё внутри сжималось.
— Саш... — голос снова дрогнул, и я сжала кулаки, злясь на эту свою слабость. — Там... ещё одно условие.
Джокер сразу насторожился. Он не сдвинулся с места, но в глазах мелькнуло такое напряжение, будто он уже заранее готовился к худшему.
— Какое?
—Если я соглашусь на сделку, то мне... нам с Василисой нужно будет уехать. На два, может, полтора месяца. Куда-то подальше, где нас не найдут. Это главное условие Вениамина Сергеевича, его приказ... — я не осмелилась поднять на него взгляд,только вцепилась ногтями в кожу ладони. Боялась его реакции.
Но Комолов только чуть прищурился, будто складывал в голове кусочки одной большой, очень неприятной картины.
— Понятно, — тихо сказал он. Не резко, не холодно, а так, будто это просто ещё один факт, который надо принять.
— Я не хочу уезжать, — прошептала я и из глаз снова брызнули слезы. — Я вообще не хочу никуда без тебя.
Саша шагнул ко мне, взял мое лицо в ладони — нежно, но твёрдо, так, чтобы я смотрела только на него и не пряталась.
— Значит, уедешь, — спокойно сказал он. —Если есть шанс, что так ты останешься живой и целой, я не позволю тебе этим шансом не воспользоваться.
— Ты шутишь что ли? — спросила,глотая слезы. — Ты тут, а я там... за сотни километров...
Он обнял меня, крепко, до хруста, будто хотел, чтобы я запомнила это ощущение опоры.
— Со мной всё будет нормально, — твёрдо сказал он, чуть отстраняя меня, чтобы снова заглянуть в глаза. — Ворон вернётся, закрутятся все эти его связи. Да и пацаны не дадут меня в обиду. А ты должна быть там, где безопасно. Два месяца — это не вечность. Это просто переждать бурю.
— Ладно, — сказала я уже твёрже. — Я уеду. Но только если ты пообещаешь, что будешь держать меня в курсе. Хоть как-то. Хоть через кого-то. Чтобы я знала, что с тобой всё в порядке.
— Обещаю, — кивнул он. — Если не смогу сам, пацаны передадут. Ты будешь знать. Каждый день, если надо.
Я глубоко вдохнула, будто набиралась смелости перед прыжком.
— Тогда я пойду, — сказала, поворачиваясь к двери, но уже без дрожи в ногах. — Скажу, что согласна. На всё. Лишь бы это помогло.
Саша снова притянул меня к себе на секунду, крепко обнял, будто хотел передать всю свою силу.
— Иди, — шепнул он мне в волосы. — Всё будет нормально. Я обещаю.
Я отстранилась, ещё раз посмотрела на него — на эту упрямую линию плеч, на спокойный взгляд, на то, как он даже здесь умудрялся выглядеть так, будто весь этот мир ему по плечу.
Развернулась и пошла к двери уже без запинки. Шаги звучали твёрже. Решение принято. Теперь главное — не дать себе снова испугаться.