Условный мент.Добро пожаловать в семью.

Дверь допросной скрипнула, и Лера шагнула в коридор отделения — будто не из комнаты выходила, а из клетки. Воздух здесь пах дешёвым антисептиком, старой краской и нервным потом; этот запах врезался в нос и только подливал масла в огонь. Её плечи были жёстко выпрямлены, подбородок чуть приподнят — так, как она училась держать в те дни, когда ещё только мечтала стать сильной, а не когда сила стала единственным способом не рассыпаться.

Василиса шла рядом, не касаясь её, но так близко, что Лера чувствовала тепло сестры и это тепло было почти невыносимым: оно напоминало, что она не одна, а значит, нельзя позволить себе сломаться. Сквирский — высокий, собранный, с лицом, будто высеченным из гранита, — шёл впереди, чеканя шаг, и его уверенность работала как щит: он не давал никому подойти, не давал ни одному взгляду задержаться на них дольше положенного.

В коридоре мелькали силуэты в форме, кто-то бросал короткие фразы, кто-то смотрел слишком пристально, но Лера не смотрела в ответ. Её взгляд был направлен вперёд, в выход, в ту точку, где серая реальность отделения сменялась улицей, городом, борьбой. Она не искала сочувствия, не искала оправданий — она искала путь к тому, чтобы снова схватить ситуацию за горло.

Стеклянные двери отделения разъехались с тихим шипением, и на Леру обрушился ветер Питера — холодный, злой, пробирающий до костей. Он хлестнул по щекам, будто хотел сбить с неё эту стальную маску, но она только крепче сжала зубы. На ступенях она остановилась ровно на секунду, чтобы вдохнуть этот город, пропитанный дождём и бетоном, и в этом вдохе было обещание: она не отступит.

Саша остался внутри — за толстыми стенами, за решётками, за протоколами и подписями. И от этой мысли внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Но Лера запретила себе думать о том, как тяжело ему там, потому что если она начнёт жалеть, то перестанет действовать. Вместо этого она позволила гневу стать топливом: пусть он горит ровно, без вспышек, но не гаснет ни на секунду.

— Мы вытащим его, — сказала она, скорее себе, чем Василисе, но сестра услышала и кивнула, не пытаясь спорить или утешать. Утешения сейчас были лишними.

Адвокат остановился рядом, коротко глянул на неё, будто проверяя, не сломалась ли она на пороге, и, увидев в её глазах эту упрямую, холодную решимость, едва заметно кивнул:

— Теперь главное — не спешить и не наломать дров. У нас есть неделя до следующего слушания. За это время нужно собрать всё, что можно.

Лера посмотрела на него, и в её взгляде не было ни страха, ни сомнений — только готовность воевать. Не красиво, не по правилам, не так, как учат в книжках. По-своему. По-жёсткому. Так, как умеет тот, кто бьётся за своего.

Она достала телефон, быстро пробежалась по заметкам, которые успела сделать ещё в допросной, пока Василиса тихо говорила с адвокатом, и ткнула пальцем в экран, выбирая первый контакт из длинного списка тех, кто мог знать хоть что-то.

— Начнём с тех, кто был на дне рождения, — проговорила она, уже шагая вниз по ступеням, прочь от отделения, туда, где город становился её полем битвы.

Ветер снова ударил в лицо, но теперь она почти не чувствовала холода. Внутри горело другое пламя — то, что не даёт остановиться.

***

Всю следующую неделю Лера была похожа на натянутую струну. Она не просто «рыла землю» — она превратилась в ищейку. Девушка забила на еду,на сон, на элементарную осторожность. Она знала, что за Джокером и Вениамином Сергеевичем стоит тень Колымы, который давно мечтал прибрать к рукам бизнес Воронова. И эта тень тянулась к ней, пыталась схватить за горло, заставить замолчать.

Один раз меня «приняли» прямо у метро двое оперов. Я только успела свернуть в подворотню, как меня резко дёрнули за локоть, прижали к сырой, покрытой плесенью стене. От одного из них пахло перегаром, глаза были мутными, но в них читалась привычная, отработанная жестокость.

— Слушай сюда, малявка, — хрипел один, обдавая меня запахом перегара. — Будешь дальше совать нос в дела Николаева, найдем у тебя в сумочке столько героина, что до конца дней будешь варежки в Мордовии шить. Сиди тихо, пока жива.

Второй стоял чуть позади, скрестив руки, и смотрел на меня так, будто я уже была не человеком, а проблемой, которую нужно решить. В ту секунду мир сжался до этой стены, до запаха сырости и перегара, до их тяжёлых взглядов. Но где-то внутри меня вспыхнула не паника — а злость. Злость на то, что они думают, будто могут меня сломать.

И тут из темноты арки появилась фигура в форме — участковая Арина Гордеева. Она шла быстро, уверенно, и в её походке было столько власти, что оба опера вдруг как будто уменьшились в росте.

— А ну, отпустили девушку, — голос Арины звучал спокойно, но в нём звенела сталь. — Вы что тут устроили? Ещё раз увижу, что вы на гражданку наезжаете, — разберусь по-своему.

Опера переглянулись, хмыкнули, но руки убрали. Тот, что хрипел, бросил на меня короткий, злой взгляд:

— Это ещё не конец.

Они растворились в темноте, а я осталась стоять, чувствуя, как дрожат колени, но уже не от страха, а от адреналина, который рвался наружу.

Арина подошла ко мне, внимательно посмотрела, будто оценивая, в порядке ли я, и коротко кивнула:

— Пойдём. Тут не место стоять.

В ту ночь я осталась у неё. Уютная квартира с запахом чая, домашнего тепла и старых книг казалась островком безопасности. Я рассказала ей всё: про Сашу, про Воронова, про Колыму, про то, как отчаянно ищу хоть какую-то зацепку. Арина не перебивала, слушала, иногда кивала, иногда задавала короткие, точные вопросы. А потом сказала:

— Ты ищешь не там, где удобно, а там, где правда. Это достойно. Но не лезь в самое пекло одна. Давай думать, с кем ещё можно поговорить.

Она стала моим компасом в этом хаосе. Подсказывала, кого можно расспросить, где искать записи с камер, как правильно задавать вопросы, чтобы люди не закрывались от страха.

***

День суда стал днем краха.

Зал заседаний был забит до отказа. Когда ввели Сашу в наручниках, сердце Леры пропустило удар. Он похудел, осунулся, но глаза при виде нее на мгновение потеплели. Однако правосудие в этот день было слепо и глухо. Адвокаты смогли совершить чудо только для «большой рыбы»: Воронова выпустили под залог и домашний арест из-за отсутствия прямых улик. А вот Сашу и его друзей, как исполнителей, закрыли в СИЗО до конца следствия.

— Нет! — крик Леры потонул в гуле голосов, когда конвой начал выводить парня. Василиса дотянулась до сестры и сжала ее в своих объятиях, Волкова сжала зубы,сдерживая горькие слезы и обнимая сестру в ответ.

Когда заседание закончилось, зал начал медленно пустеть, но я не двинулась с места. Я смотрела, как Воронов, уже не пленник, а снова игрок, подходит к Сквирскому. Их разговор был тихим, но я видела, как напряжены их лица, как быстро и жёстко они обмениваются фразами. Потом Воронов повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым, почти угрюмым, но в нём не было ни снисхождения, ни жалости — только холодная решимость.

— Мы вытащим их, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Я кивнула, не пытаясь выдавить из себя слова благодарности. Благодарность сейчас была бы лишней. Это не милость, это долг — и перед пасынком, и перед пацанами, которые пошли за Сашей, потому что верили в него.

Они вышли из здания суда под серое небо Питера, и город встретил их привычным ветром — таким же резким, как и новости дня. Василиса подошла к Лере, молча обняла её на секунду — крепко, до хруста в рёбрах, а потом отступила, давая пространство для действий.

***

Вечер накрыл Питер тяжёлым, мокрым плащом. Дождь не лил — он висел в воздухе мелкой, злой взвесью, оседая на плечах прохожих, стекая по витринам, размывая неоновые вывески до тусклых пятен. Город будто сам был на стороне тех, кто хотел сломать эту историю, стереть её, как неудачную запись с камеры.

Тем временем в тёплом, но душном кабинете Романа Евгеньевича Завьялова пахло старым деревом, табаком и дорогим коньяком. Тяжёлые шторы были задёрнуты, и свет настольной лампы выхватывал из темноты только лица троих мужчин — Сквирского, Воронова и самого Завьялова.

Полковник сидел за своим массивным столом, и даже в этой привычной обстановке он выглядел чужим — будто уже не хозяин кабинета, а человек, которого вот-вот попросят освободить помещение. Его лицо было усталым, с резкими тенями под глазами, а движения — чуть замедленными, как у того, кто уже чувствует, как земля уходит из-под ног.

Воронов стоял у окна, не глядя на улицу, а будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его плечи были напряжены, а пальцы сжимались и разжимались, выдавая ту внутреннюю бурю, которую он не позволял себе выпустить наружу. Он знал: на него давят не просто так. Тот, кто затеял эту игру, давно ждал момента, когда Воронов станет уязвим.

Сквирский сидел напротив Завьялова, держа в руках папку с документами, которые уже не могли ничего исправить, но всё ещё служили опорой — как будто бумага могла защитить от того, что надвигалось.

— Дело на тебя завели, — проговорил Сквирский, не тратя слов на смягчение. — Формально — за покровительство и получение выгоды. Фактически — чтобы выбить тебя из игры.

Завьялов кивнул, будто ждал этих слов. Он налил коньяк в три пузатых бокала, не спеша, как будто этот ритуал мог хоть на секунду вернуть ощущение контроля.

— Я знал, что рано или поздно это случится, — сказал он, голос его звучал ровно, без надрыва, но в этой ровности была особая тяжесть. — Когда столько лет ходишь по грани, рано или поздно кто-то решит, что ты перешёл черту. Даже если ты её не переходил.

Воронов резко обернулся, его взгляд был острым, как лезвие.

— Кто это делает? — спросил он, и в его голосе не было вопроса — только требование ответа.

Завьялов чуть пожал плечами, но в этом жесте не было безразличия — скорее горькое признание того, насколько высоко тянутся нити.

— А то ты сам не знаешь. Много у тебя друзей в правительстве? —

Воронов стиснул зубы, он понял на что намекает Роман Евгеньевич, и оттого стало еще хуже.

***

Пивбар «Рында» никогда не славился изысканным интерьером. Пропитанные запахом сушеной рыбы и дешёвого солода липкие деревянные столы, приглушенный свет и гул полупьяных компаний — это место идеальнее всего подходило для того, чтобы опуститься на самое дно личного отчаяния.

За дальним столиком в углу разворачивалась трагикомедия локального масштаба. Три девушки сидели над недопитыми бокалами, представляя собой идеальный натюрморт крушения надежд.

Катя, которая вообще-то должна была сегодня стоять за барной стойкой, но сбежала с смены к подругам, уже опрокинула в себя третью стопку коньяка и полностью расклеилась.

— Он же там... на этих жестких нарах! — шмыгая носом и размазывая тушь по щекам, причитала Катя. — Ганс даже суп себе разогреть нормально не может, он же его сжжёт! А теперь ему там сидеть... Сколько? Пять лет? Десять?! Да я... да я дождусь его! Слышите?! Сухари буду носить каждый день! Всю жизнь прожду!

Лера, упёршись лбом в холодный бокал с сидром, тишком хныкала в рукав худи. Накопленная за неделю дикая усталость и страх за парня вылились в детскую, беспомощную обиду.

— А мой Джокер... — сдавленно бубнила Лера, растягивая слова. — Он мне даже огромного плюшевого гуся из тира не успел дострелять... Мы же в парке были... А его забрали. Я скучаю по нему, девочек... Я так по нему скучаю, что у меня аж ребра болят. Кто мне теперь будет говорить, что я мелкая мелодраматичная дура?

Единственной, кто сохранял хоть какой-то аналог здравого смысла, была Арина. Она не пила. Перед ней лежала салфетка, полностью исчерченная стрелочками, именами и схемами.

— Так, сопли убрали! — строго сказала Арина, подвигая к себе бокалы подруг, чтобы они не налили ещё. — Катя, Ганс в СИЗО не суп варит, а выживает, перестань истерить. Лера, гуся я тебе сама куплю, только замолчи. Давайте включим мозги. В городе передел. Колыма подмял под себя половину Главного управления, верхушка полиции куплена, а ваши пацаны сидят как козлы отпущения. Чтобы их вытащить, нам нужно либо найти слив из ведомства Колымы, либо подставить его замначальника так, чтобы ментам стало выгоднее сдать его, чем Воронова.

— И как мы это сделаем? — икнула Катя. — Мы три бабы в пивнушке!

— Мы не три бабы, мы стратегическая группа, — отрегулировала Арина, но в ее голосе тоже пробивалось легкое отчаяние. План с салфетки выглядел как сценарий для голливудского боевика B-категории.

В этот момент телефон Леры на столе зажужжал, заставив всех вздрогнуть. На экране высветилось: «Лёня Дятлов».

— Это Лёня... — Лера вытерла слезы ладонью и взяла трубку. Голос парня на том конце провода был взвинченным и громким.

— Лер! Наконец-то! Вы где вообще?! Я до отца дозвониться не могу уже часа три, у него абонент! Что у вас происходит? Мне пацаны из Питера пишут какую-то дичь! Мне прилетать?!

В баре шумела музыка, Катя снова начала всхлипывать про Ганса, поэтому Лера поднялась.

— Лёнь, тише. Я выду на улицу, тут глухо, — выдохнула она и поплелась к выходу из «Рынды».

Освежающий, прохладный ночной воздух Питера немного прояснил голову. Лера прислонилась спиной к шершавой кирпичной стене бара, слушая панику в трубке.

— Дятлов, успокойся, — постаралась сказать она как можно более уверенным тоном. — Воронов просто на встрече, у него телефон на беззвучном. Все нормально.

— Нормально?! Сашку с пацанами закрыли, у отца обыски, а ты мне говоришь «нормально»?! Я беру билет на ближайший рейс!

— Не смей! — резко перебила его Лера, озираясь по сторонам на пустую, освещенную редкими фонарями улицу. — Слышишь меня? Не вздумай сюда приезжать! Ты тут сейчас вообще ничем не поможешь, только отцу руки свяжешь. Сиди ровно и жди. Мы... мы решаем вопрос.

Она не успела закончить фразу.

Из глубины темного переулка напротив медленно выкатился седан с выключенными фарами. Окно со стороны пассажира бесшумно опустилось. Лера увидела блеск металла и тупой раструб глушителя раньше, чем сообразила, что происходит.

Хлопок!

Пуля выбила сноп искр из кирпича прямо над ее головой. Волкова от ужаса потеряла дар речи, телефон выпал из рук, из динамика все еще доносился далекий, панический крик Лёни: «Лера?! Что там?! Лера!!»

Второй хлопок — и пуля чиркнула по куртке. Девушка споткнулась и упала на холодный асфальт, закрывая голову руками и осознавая с дикой, парализующей четкостью: это всё.

— Стоять, бл***! Полиция! — внезапно рявкнул громкий голос откуда-то сбоку.

В следующую секунду раздался грохот настоящего, неглушёного выстрела. Это был оперативник Ваня Вьюгин. Он вообще-то приехал к соседнему заведению по вызову на банальную драку двух нетрезвых гостей, но, услышав странные хлопки, выскочил из-за угла с табельным Макаровым наголо.

Вьюгин на ходу произвел два выстрела по лобовому стеклу седана. Киллеры, не ожидавшие силового отпора от случайно оказавшегося рядом опера, дали по газам. Автомобиль с визгом шин рванул с места, скрываясь в повороте.

На улице установилась оглушительная тишина, нарушаемая только тяжело дышащим Вьюгиным. Он подбежал к Лере, на лету подбирая ее телефон, в заломанном положении схватил девушку за шкирку и швырнул на заднее сиденье своей пошарпанной гражданской «Лады».

— Ты совсем из ума выжила, Волкова?! — заорал Вьюгин, прыгая за руль и блокируя двери. Машина сорвалась с места. — Тебя застрелить могли! Вы что там, сумасшедшие, с Колымой в войнушку решила поиграть?!

— Снежок...Ой.. то есть.. Ваня— заикаясь и тяжело дыша, прошептала Лера с заднего сидения, сжимаясь в комок. — Они... они в меня стреляли...

— В тебя! В тебя, идиотка! — Вьюгин бешено крутил руль, постоянно посматривая в зеркало заднего вида. — Всё, приехали. Мои полномочия на этом всё. Я сейчас везу тебя к Воронову. Пусть он сам с тобой разбирается и хоть в подвале на цепь сажает, пока вас всех тут не перестреляли!

Волкова уткнулась лицом в колени. Мелкая дрожь колотила все тело, алкоголь выветрился в одну секунду, оставив лишь липкий, леденящий ужас. Она поняла: игры закончились. За ней действительно пришли.

***

Машина остановилась возле особняка Ворона — тяжёлые кованые ворота были приоткрыты, будто дом сам ждал, когда она вернётся. Свет фонарей ложился на мокрый асфальт жёлтыми пятнами, и в этой картине было что-то нереальное, будто Лера попала в кадр из чужого фильма, где всё слишком драматично, слишком ярко и слишком больно.

Она вышла из машины, на секунду задержавшись у двери, словно боялась, что если сделает шаг вперёд — обратной дороги уже не будет. Потом вдруг рассмеялась — нервно, истерично, на грани слёз:

— Спасибо. Ты... ты просто ангел в погонах.

Вьюгин фыркнул, но в его глазах мелькнуло облегчение — будто он только сейчас позволил себе выдохнуть, убедившись, что с ней всё в порядке.

— Какой я ангел, — буркнул он, поправляя куртку. — Ладно. Мне ехать надо. Береги себя. И... не ищи приключений на пустом месте.

Волкова кивнула, не обещая ничего, потому что сама не знала, сможет ли сдержать такое обещание.

— Постараюсь, — прошептала она, и это прозвучало почти как извинение.

Они попрощались коротким кивком, без лишних объятий и слов. Ваня сел обратно в машину, коротко посигналил и уехал, растворяясь в питерской ночи, оставляя после себя только запах бензина и странное, хрупкое чувство безопасности.

А Лера пошла к дому. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего: ноги будто налились свинцом, а в груди всё сжималось от предчувствия того, что ждёт её за этими дверями.

***

Волкова шагнула в гостиную, и на неё тут же обрушилась волна чужого напряжения — густая, тяжёлая, будто воздух в комнате специально сгустили, чтобы ей было труднее дышать.

В центре комнаты, у камина, стоял Ворон — прямой, как штык, с лицом, высеченным из гранита. Рядом, чуть в стороне, сидел Сквирский, спокойный и собранный, будто вся эта буря его вообще не касалась. А посреди всего этого хаоса металась Василиса — её движения были резкими, нервными, как у человека, который слишком долго держал всё в себе и теперь не мог остановиться.

— Да как вы не понимаете?! — кричала она, размахивая руками так, что чуть не сбила вазу с полки. — Это не шутки! Нас все убить могут! А вы тут сидите, строите свои гениальные планы, будто это шахматная партия, а не жизнь людей!

Ворон только стискивал зубы, глядя на неё так, будто хотел одновременно обнять и приказать замолчать.

— Василиса, хватит, — голос его звучал ровно, но в этой ровности была сталь, которая резала лучше любого крика. — Я всё слышу. И я всё вижу. Но сейчас нужно не кричать, а действовать.

Лера застыла в дверях, чувствуя себя виноватой просто за то, что она здесь, живая, но всё равно ставящая всех в тупик.

Сквирский чуть наклонил голову, поймал её взгляд и едва заметно кивнул — так, как кивают тем, кто держится из последних сил. Потом протянул ей стакан с коньяком:

— Держи. Это не лекарство, но хоть немного снимет дрожь.

Волкова взяла стакан, пальцы чуть подрагивали, но она заставила себя сделать глоток. Коньяк обжёг горло, на секунду выбил из головы лишние мысли, оставив только одну: «Я здесь. Я жива».

— Я хотела рассказать... — проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне Леня звонил. Он не мог дозвониться до Вениамина Сергеевича, переживал... Я сказала, что всё нормально, но он... он так боялся.

Ворон на секунду прикрыл глаза, будто каждое слово било по нему сильнее, чем кулак.

— Я ему перезвоню, — пробормотал он, доставая телефон. — Прямо сейчас. Пусть знает, что мы... что я тут.

И тут Василиса резко развернулась и уставилась на Леру так, будто только что её заметила:

— А ты! Ты вообще как умудрилась снова вляпаться?! Ты же не спецназовец, не агент под прикрытием! Ты же обычная мать твою девчонка, которая влюбилась не в того парня! Простит меня теть Оксана.

Лера хотела возразить, хотела сказать, что она не «просто влюбилась», что она борется за справедливость, но слова застряли в горле. Вместо этого она только тихо проговорила:

— Прости. Я не хотела, чтобы ты так волновалась.

Василиса вдруг замерла, будто сама испугалась своей вспышки. Потом подошла, схватила Леру за плечи и крепко, до хруста, обняла:

— Прости меня. Я просто... я так боюсь тебя потерять. Ты моя сестра. И если с тобой что-то случится, я этого не переживу.

Лера уткнулась ей в плечо, чувствуя, как горячие слёзы подбираются к глазам, но не позволяя им пролиться.

— Я тоже тебя боюсь потерять, — прошептала она.

Ворон, который всё это время стоял, сжав кулаки, наконец выдохнул и кивнул в сторону коридора:

— Собирайте вещи. Через двадцать минут отчаливаем.

Василиса тут же отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и попыталась вернуть себе боевой вид:

— Ну наконец-то! Хоть кто-то здесь думает головой, а не...

— Не продолжай, — спокойно перебил её Ворон, поднимая бровь. — А то я начну думать, что ты специально ищешь повод поспорить.

Василиса фыркнула, но в этом фырканье уже не было злости — только нервное облегчение.

— Ладно, ладно. Вещи. Я знаю, что брать. Ты, Лера, даже не пытайся сама — ты сейчас положишь носки в косметичку, а помаду в чемодан.

Сквирский, наблюдая за этой сценой, едва заметно улыбнулся уголком губ:

— Вот это я понимаю — семейная динамика. Никакой скучной стратегии, зато эмоций на три судебных процесса.

Ворон бросил на него короткий взгляд:

— Если хочешь быть полезным — проверь маршрут. Чтобы ни одна живая душа не догадалась, куда мы едем.

Сквирский кивнул, достал планшет и тут же погрузился в карты и маршруты, будто это было самое естественное занятие в мире.

А Василиса уже тащила Леру по коридору, на ходу перечисляя:

— Паспорт, телефон, зарядка, тёплые носки — обязательно тёплые, там, куда мы едем, ветер такой, что продувает до костей. И блокнот свой не забудь, я знаю, ты без него как без рук.

Лера послушно кивала, позволяя Василисе командовать, потому что сейчас это было даже приятно — пусть кто-то другой решает, что важно, а что нет.

— Ты только не думай, что я такая злая, — проговорила Василиса чуть тише, пока они складывали вещи в сумку. — Просто когда ты не отвечаешь на звонки, у меня сердце в пятки уходит.

Волкова улыбнулась, хоть улыбка и получилась кривой, натянутой:

— Прости. В следующий раз буду писать «я жива» каждые полчаса.

Василиса хмыкнула:

— Договорились. Но лучше вообще без «в следующий раз». Пусть это будет единственный такой вечер.

Через двадцать минут сумка была собрана, а Василиса ещё раз проверила карманы, будто боялась, что Лера забыла что-то жизненно важное.

— Всё. Готова? — спросила она, застёгивая молнию.

Лера кивнула, прижимая сумку к себе, как щит.

— Готова.

Они вышли в коридор, где их уже ждал Ворон. Он посмотрел на них обеих, будто пытаясь запомнить этот момент, чтобы потом, когда всё закончится, вспомнить, что они были рядом.

— Поехали, — коротко бросил он, открывая дверь. — Чем быстрее уедем, тем быстрее сможем вернуться и разобраться с теми, кто решил, что может диктовать нам условия.

Машина ждала у ворот, тихая и тёмная, готовая унести их прочь от этого города, от угроз и страха. Лера села на заднее сиденье, рядом с Василисой, и почувствовала, как сестра тут же взяла её за руку — крепко, уверенно, так, что даже дрожь начала понемногу уходить.

Город проплывал за окном, размытый дождём и усталостью. Но где-то впереди уже брезжил рассвет — не такой яркий, чтобы обещать лёгкое счастье, но достаточно тёплый, чтобы дать надежду.

Мы вернёмся,— подумала Лера, глядя в тёмное стекло. —И мы всё исправим.

***

Тяжелая, обитая листовым железом дверь «хаты» захлопнулась с глухим, гробовым стуком. Засов снаружи проскрежетал, отрезая Джокера и Шрама от остального мира.

В камере СИЗО стоял спертый, тяжелый гул. Воняло сыростью, дешевым табачным дымом и чужим потом. Нарах было залеплено телами — здесь, в переполненной хате, на тридцать мест ютилось не меньше сорока человек. При появлении новичков разговоры мгновенно стихли. Десятки глаз — злых, уставших, оценивающих — уставились на вошедших.

Джокер даже не шелохнулся. Он стоял у дверей, чуть расставив ноги, с абсолютно ледяным лицом. На его одежде все еще виднелись сохнущие пятна чужой крови после задержания, но в позе не было ни капли страха. Рядом плечом к плечу застыл Шрам,хмурый, с набыченной шеей, готовый рвать любого по первому сигналу.

— О-о-о, гляньте-ка, какими судьбами! — из сумерек в глубине камеры выплыла полуголая фигура в татуировках. Местный «бугор» из шестерок, явно промышлявший наездами на первоходов. — Что за мажоры к нам пожаловали? Куртки кожаные, прически из барбершопа... Вы чьих будете, сладкие?

По камере прокатился смешок. Кто-то у стены ядовито выкрикнул:
— Да это ж вороновские щенки! Пахана их на свободу выдернули, а шелупонь в камеру скинули! Колыма сказал, вы тут скостите свои понты!

Джокер медленно повернул голову к говорившему. Его глаза сузились, превратившись в две темные щели.

— Пасть завали, пока тебе её вместе с зубами в горло не утрамбовали, — выплюнул Саша. Голос был тихим, но в нем прозвучала такая чистая, сумасшедшая угроза, что смешки моментально утихли.

Татуированный наглец взвился:
— Ты кому уши треплешь, пёс?! Ты на чью хату зашел?!

Он рванулся вперед, занося кулак, но Джокер даже не уклонился. Шрам сработал на опережение: виртуозно, на инстинктах, он перехватил руку нападавшего и со всей дури впечатал его затылком в стальной угол нижней шконки. Раздался тошнотворный хруст. Татуированный сполз на пол, зажав окровавленный затылок.

Камера мгновенно взрыкнула. С нар поднялось сразу пятеро, сжимая кулаки и заточки из столовых ложек. Напряжение достигло предела — ещё секунда, и началась бы кровавая баня. Шрам встал в стойку, а Джокер хищно оскалился, доставая из кармана зажатую в кулаке металлическую пряжку от ремня, которую каким-то чудом не отобрали при шмоне.

— Ну давайте, суки. Заходите по одному, — процедил Джокер. — Кому первому башку проломить?

— Хорош. Завязывайте, — внезапно прорезал гул густой, прокуренный бас.

Голос доносился с «пальмы» — верхней шконки в самом сухом и светлом углу у окна, где обычно располагался смотрящий.

Все мгновенно замли. Пятеро нападавших остановились, не смея сделать и шага.

С нар медленно спустился сухой, седой мужчина лет пятидесяти. Его тело было сплошь покрыто старыми, синими до черноты наколками — еще той, старой школы. На груди выбиты звезды. В руках он держал самокрутку. Проходя мимо стонущего на полу татуированного, он дался ему легким, но брезгливым пинком:

— Заткнись, Хмурый. В угол отползи.

Седой подошел к Джокеру вплотную. Опытный взгляд старого рецидивиста впился в лицо Саши, оценивая каждую детальку — ни дрожащих губ, ни учащенного дыхания, только дикая, неконтролируемая ярость правой руки Ворона.

— Саша Комолов? Джокер? — спросил Седой, затянувшись.

— Он самый, — не снижая тона и не отводя взгляда, вызовающе ответил Саша. — А ты кто такой, чтобы моих пацанов здесь шмонать?

— Я — Седой, — спокойно ответил урка. — А пацанов твоих никто шмонать не будет.

Он повернулся к камере и громко, чтобы слышал каждый угол, произнес:

— Значит так, бакланы. Уши прижали и запомнили. Это Джокер. Правая рука Ворона. За него и его пацанов только что со свободы прогон пришел от серьезных людей. Кто хоть пальцем к ним прикоснется, кто хоть слово кривое скажет — лично башку откручу и в парашу спущу. Колыма вам не хозяин здесь, забыли, где сидите?

В камере воцарилась гробовая тишина. Нападавшие моментально слились с серой массой нар.

Седой снова повернулся к Джокеру, уголок его губ тронула едва заметная усмешка.

— Вписываться за тебя есть кому, парень. Отец твои каналы подтянул, да и сам ты, я вижу, не из пугливых. Породу видно. Проходите, располагайтесь. Вон те две шконки у стены — ваши. Никто не тронет.

Джокер еще пару секунд сохранял боевую стойку, ощущая, как адреналин жжет в венах. Наконец, он медленно опустил руки, хотя взгляд оставался жестким.

— Спасибо, Седой, — сухо роздал Саша, давая понять, что должником себя не считает, но жест оценил.

Он прошёл к указанным нарам, сел на доски и тяжело откинулся затылком на холодную каменную стену. Шрам сел рядом, вытирая сбитые костяшки.

Саша закрыл глаза. В голове, пробивая тюремную копоть и гул, стоял только один образ: бледное лицо Леры, когда ее выводили из допросной, и ее сумасшедшие, горящие яростью глаза.

Только бы она не влезла глубже, — подумал Джокер, сжимая кулаки до белых костяшек. — Только бы эта мелкая дура выжила, пока мы здесь...