Голоса в пустоте "минсоны"

Декабрь тянулся медленно, как патока, — каждый день был похож на предыдущий, и всё же что-то менялось. Минхо замечал это по мелочам: он перестал проверять замок входной двери перед сном. Не сразу — сначала проверял один раз вместо семи, потом один раз через раз, потом забывал и ложился спать, а утром обнаруживал, что дверь заперта, и ничего страшного не случилось. Доктор Пак сказала бы, что это ремиссия. Сам Минхо думал иначе: это привыкание. Он привыкал к тому, что мир не рушится от одной его ошибки.

Десятого декабря в студии Джисона случилось то, о чём Минхо потом будет вспоминать с содроганием, но не от страха — от стыда. Они работали над финальным оформлением проекта — распечатывали макеты, резали бумагу, клеили образцы на большой планшет. Джисон, как обычно, болтал о чём-то, и Минхо слушал краем уха, пока его пальцы аккуратно выравнивали край зелёного квадрата.

— А потом моя бабушка сказала… — Джисон не закончил. Потому что Минхо вдруг резко встал, опрокинув табурет, и отшатнулся к стене.

Он услышал голос. Не Старого и не Мальчика — третий. Новый. Женский. Она говорила где-то за левым плечом, тихо, почти ласково: «Ты делаешь неправильно. Зелёный должен быть справа. Переставь. Переставь сейчас, или всё пропадёт».

Минхо замер, прижавшись спиной к холодной стене студии. Жёлтые лампочки гирлянды казались слишком яркими, клавиши синтезатора — слишком чёрными и белыми, а лицо Джисона — слишком близким.

— Минхо? — Джисон тоже встал, но не подошёл. Остался на месте, держа в руках ножницы. — Что случилось?

— Голос, — выдавил Минхо. — Новый. Женщина.

— Что она говорит?

— Говорит, что я делаю неправильно. Что зелёный должен быть справа.

Джисон медленно положил ножницы на стол. Осторожно, как сапёр, который обезвреживает бомбу.

— Зелёный — слева, — сказал он спокойно. — Мы вместе его клеили. Ты помнишь? Ты сам сказал, что зелёный — это начало маршрута. А начало всегда слева. У нас так договорено.

Минхо слышал его слова, но женский голос говорил громче: «Он врёт. Он хочет, чтобы ты ошибся. Переставь квадраты, пока не поздно».

— Я не могу, — сказал Минхо. Голос дрожал. — Она не замолкает.

— Минхо, посмотри на меня, — Джисон сделал полшага вперёд. — Только на меня. Не на голос. На меня.

Минхо поднял глаза. Джисон стоял в трёх метрах, в своём жёлтом свитере, с растрёпанными волосами и испуганным, но очень твёрдым взглядом. В руках он держал — Минхо только сейчас заметил — стакан с водой.

— Ты хочешь пить? — спросил Джисон.

— Что?

— Пить. Хочешь? Я принёс тебе воду. Обычную, из-под крана, через фильтр.

— Сейчас? — Минхо не понимал, при чём здесь вода, когда в голове кричит женщина, требуя переставить зелёные квадраты.

— Сейчас. — Джисон протянул стакан. — Возьми. Медленно. Не торопись.

Минхо протянул руку. Пальцы дрожали, и вода плескалась через край, капая на пол. Он взял стакан, поднёс к губам. Сделал глоток. Вода была тёплой, почти комнатной температуры, с лёгким привкусом железа.

— Ещё, — сказал Джисон.

Минхо сделал ещё глоток. Потом ещё. Женский голос стал тише — не исчез, но отступил, будто вода разбавила его, как краску.

— Спасибо, — прошептал Минхо.

— Не за что. — Джисон подошёл ближе, но не касался. Встал рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Она ещё здесь?

— Да. Но тише.

— Хорошо. А теперь давай проверим реальность. Ты знаешь, где ты?

— В твоей студии.

— Какой сегодня день?

— Десятое декабря. Вторник.

— Что мы делали до того, как она заговорила?

— Клеили квадраты. Зелёный — слева.

— Вот именно. — Джисон кивнул на планшет на столе. — Посмотри. Зелёный квадрат — слева. Ты его приклеил. Своими руками. Я видел.

Минхо посмотрел. Зелёный квадрат был слева. Аккуратный, ровный, без пузырей. Он сам его приклеил — помнил, как разглаживал края, как проверял угол.

— Ты прав, — сказал он. — Он слева.

Женский голос зашипел обиженно и замолчал. Совсем.

Минхо поставил стакан на стол и сел на пол, прислонившись спиной к стене. Ноги не держали. Джисон сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы Минхо чувствовал тепло его тела.

— Это первый раз, когда появился новый голос? — спросил Джисон.

— Да. Раньше были только Старый и Мальчик.

— Ты говорил доктору Пак о том, что голоса могут меняться?

— Говорил. Она сказала, что это нормально при стрессе.

— А у тебя стресс?

Минхо подумал. Сдача проекта, день рождения, декабрь — месяц, когда его мать ушла от отца, а через год отец умер. Он не связывал это раньше, но сейчас, сидя на холодном полу студии, понял — декабрь всегда был плохим месяцем.

— Да, — сказал он. — Наверное, стресс.

— Тогда нам нужно что-то сделать, чтобы его снизить. — Джисон повернулся к нему. — Что тебя успокаивает? Кроме воды и белого шума?

Минхо задумался. Список был коротким: тишина, темнота, счёт, руки, которые держат его руки. И мелодия из четырёх нот — но об этом он не сказал.

— Не знаю, — ответил он.

— Тогда будем искать. — Джисон встал, подошёл к синтезатору, сел за него. — Садись рядом.

Минхо с трудом поднялся. Ноги всё ещё дрожали, но он сделал три шага и опустился на стул рядом с Джисоном. Плечо к плечу.

— Смотри, — сказал Джисон и положил руки на клавиши. — Я сыграю несколько аккордов. Если какой-то понравится — подними палец. Не надо говорить, просто подними.

Он начал играть. Первый аккорд был мажорным, ярким — Минхо не пошевелился. Второй — минорным, грустным, как дождь за окном. Минхо снова не пошевелился. Третий аккорд был странным — с добавленной нотой, диссонансным, от которого свело скулы. Тоже нет. Четвёртый — тихий, почти прозрачный, как будто кто-то играл на стеклянных колокольчиках.

Минхо поднял указательный палец.

— Этот? — спросил Джисон, задержав аккорд.

Минхо кивнул.

Джисон сыграл его ещё раз. И ещё. Аккорд был не мажорным и не минорным — где-то посередине, в серой зоне, которую Минхо так хорошо знал.

— Это называется «добавленная секунда», — сказал Джисон. — Не грустно и не весело. Просто… воздух. И пространство.

— Я хочу научиться этому аккорду, — сказал Минхо.

— Научу. — Джисон подвинулся, освобождая место для рук Минхо. — Давай. Большой палец на «до», средний на «ми», мизинец на «соль», а указательным добавь «ре» — вот эту белую, выше.

Пальцы Минхо легли на клавиши. Неуклюже, с большим напряжением — но легли. Он нажал. Аккорд зазвучал — тот самый, прозрачный, как стекло.

— Молодец, — сказал Джисон. — Теперь у тебя есть аккорд-убежище. Когда голоса становятся слишком громкими — представь, что ты нажимаешь эти клавиши. Даже если ты не за инструментом. Просто представь звук.

— Ты тоже так делаешь? — спросил Минхо.

— Я делаю иначе. Когда мне страшно, я представляю ноты. Рисую их в голове. Чёрные кружочки на пяти линейках. Это отвлекает.

Минхо убрал руки с клавиш. — Ты никогда не говорил, что тебе бывает страшно.

— Потому что ты не спрашивал. — Джисон улыбнулся — не солнечно, а устало, как человек, который слишком долго нёс тяжёлую сумку. — Мне часто бывает страшно. Просто я научился не показывать. Считаешь, что трусить — это стыдно. Но я знаю, что нет. Просто иногда сил нет на то, чтобы показывать страх.

Они сидели в тишине. Гирлянда мерцала жёлтым, за окном темнело, и в студии становилось уютно, как в норе. Минхо смотрел на свои пальцы, всё ещё лежащие на клавишах, и думал о том, как много Джисон от него скрывает. Не потому, что обманывает — а потому, что считает, что должен быть сильным. Для Минхо.

— Ты не должен быть сильным всегда, — сказал Минхо.

— Что?

— Ты говорил мне, что я не обязан быть хрупким. А ты не обязан быть сильным. Мы можем быть… обычными. Вместе.

Джисон повернулся к нему. Его глаза блестели — от лампочек гирлянды или от чего-то другого, Минхо не понял.

— Ты прав, — сказал Джисон после долгой паузы. — Извини. Я привык.

— Не извиняйся. Просто… будь.

Джисон кивнул. Вытер глаза рукавом — быстро, будто этого никто не заметил. Потом вдруг рассмеялся — тихо, с всхлипом.

— Какие мы с тобой оба, — сказал он. — Один с голосами, другой с музыкой в голове. И оба учимся быть просто людьми.

— Это трудно, — сказал Минхо.

— Очень. Но мы справляемся.

Он справились в тот вечер. Закончили проект к девяти вечера — зелёный квадрат так и остался слева, и никто его не переставлял. Минхо поел рамён из студийного запаса Джисона, выпил зелёного чая из кружки с кошачьей лапой и даже съел один пончик с корицей — Джисон принёс их с собой, хотя не предупреждал.

Перед уходом, в дверях, Джисон вдруг спросил:

— Минхо, а что ты чувствуешь, когда я держу тебя за руку?

Минхо замер. Вопрос был неожиданным, лишним, опасным.

— Не знаю, — сказал он.

— А подумай.

Минхо подумал. Вспомнил, как в первый раз — в студии, после того, как он рассказал про шизофрению. Ладонь Джисона, лежащая сверху, тёплая, с маленькой родинкой на запястье. И ощущение — будто земля перестала вращаться. Или впервые начала вращаться правильно.

— Безопасность, — сказал он. — Я чувствую безопасность.

Джисон улыбнулся — той тихой, ночной улыбкой, от которой у Минхо сжималось сердце.

— Я тоже, — сказал он. — Когда держу тебя за руку — я чувствую, что всё будет хорошо. Даже если это неправда.

Они попрощались. Минхо спустился в метро, сел на своё место у двери, но не считал людей. Вместо этого он смотрел на свои пальцы — те самые, что нажимали аккорд-убежище. Он представил звук — прозрачный, как вода. И голоса, которые ворочались где-то на задворках сознания, затихли.

Дома он поставил чайник, заварил ромашку — ту самую, которую посоветовала бабушка Джисона. Сел на диван с кружкой в руках и написал матери: «Сегодня появился новый голос. Женщина. Я испугался, но справился».

Мать ответила через минуту: «Ты молодец, сынок. Ты всегда справляешься. Я тобой горжусь».

Минхо допил чай, принял вечерние таблетки и лёг в кровать. Перед сном он набрал аккорд-убежище в воздухе — пальцами по одеялу, без звука. «До», «ми», «соль» и «ре» сверху. Четыре ноты. Чётное число.

Он уснул под утро и спал без снов — только прозрачный аккорд звучал в голове, как колыбельная.