Глава 7 "Пончики с корицей"
Декабрь ворвался в Сеул не снегом, а ветром — сухим, колючим, он гулял по улицам Хонде, срывал с деревьев последние листья и швырял их в лица прохожим. Первое декабря выпало на субботу, и Минхо проснулся в своей квартире на восьмом этаже от того, что батарея отопления издала звук, похожий на предсмертный хрип. Он полежал несколько минут, вслушиваясь, — нет, батарея не умерла, просто пела свою обычную песню, как старая оперная дива, которая никак не уйдёт на пенсию.
За окном было темно даже в 8:15 утра — декабрьское солнце нехотя поднималось над крышами, размазывая по небу бледно-розовые полосы. Минхо принял таблетки, запил водой из-под крана (проверил фильтр — один раз, не три, прогресс), съел кусок хлеба с маслом и сел на диван с планшетом. Проект «Невидимые маршруты» близился к завершению — оставалось сдать финальную версию во вторник, и Джисон обещал заехать сегодня после обеда, чтобы вместе всё проверить.
За последние две недели многое изменилось. Не снаружи — внутри. Минхо заметил, что стал реже считать шаги. Не всегда, но иногда — например, когда шёл из студии Джисона до метро, он мог пройти полквартала, прежде чем понимал, что потерял счёт. Раньше это вызвало бы панику. Теперь он просто начинал считать заново — или не начинал. Второе случалось всё чаще.
Доктор Пак на прошлом приёме, в большом кресле у окна в её кабинете, заметила: «Ты выглядишь иначе. Что-то случилось?» Минхо ответил: «Появился друг». Доктор Пак улыбнулась — не той дежурной улыбкой профессионала, а настоящей, живой. «Это хорошо, — сказала она. — Только помни: друг — это не лекарство. Лекарства — это лекарства». Минхо кивнул. Он помнил. Каждое утро и каждый вечер, когда глотал белые и розовые таблетки, он помнил.
Джисон приехал в 14:30, как и обещал. Минхо услышал его шаги на лестнице за минуту до звонка — Джисон всегда поднимался пешком, говорил, что лифтом пользуются ленивые и самоуверенные, а он ни то ни другое. В коридоре запахло морозом и чем-то сладким — Джисон держал в руках бумажный пакет из пекарни.
— Привет, — сказал он, когда Минхо открыл дверь. Щёки раскраснелись, волосы растрепаны, на кончике носа — капля, то ли от растаявшего снега, то ли от того, что просто замёрз. — Я купил пончики. С корицей. Ты же любишь корицу?
— Я не говорил, что люблю корицу.
— Но любишь?
Минхо подумал. В его холодильнике никогда не было ничего с корицей. Мать не добавляла её в выпечку, в кафе он не ходил. Он не знал, любит ли он корицу.
— Не знаю, — честно ответил он.
— Тогда сейчас узнаем, — Джисон прошёл внутрь, разулся, аккуратно поставил кроссовки рядом с тапками Минхо — носки к носкам, будто тоже считал. — У тебя уютно, — сказал он, оглядывая квартиру. — Только очень серо.
Квартира и правда была серой. Стены — белые, но выцветшие до пепельного; мебель — чёрная и серая; шторы — тёмно-серые, почти не пропускающие свет. Единственным цветным пятном были хризантемы на подоконнике — они всё ещё стояли в банке из-под оливок, засохшие, но Минхо не мог заставить себя их выбросить.
— Ты не выбросил цветы, — заметил Джисон, проходя на кухню.
— Не смог.
— Они уже мёртвые.
— Знаю.
Джисон подошёл к подоконнику, взял банку в руки. Посмотрел на сухие стебли, на коричневые лепестки, которые осыпались на подоконник мелкой трухой.
— Минхо, — сказал он тихо. — То, что они засохли, не значит, что я перестал их дарить. Я подарю тебе новые. Зимой — амариллисы. Они красные. Красный — это цвет жизни.
— Красный — это цвет опасности в нашей навигации, — возразил Минхо.
— А в жизни — цвет жизни, — Джисон поставил банку обратно. — Иногда полезно менять значения.
Они сели за маленький кухонный стол — Минхо на табурет, Джисон напротив. Джисон разложил пончики на тарелке — четыре штуки, покрытые сахарной пудрой и корицей, пахли так вкусно, что у Минхо заурчало в животе.
— Ешь, — сказал Джисон, пододвигая тарелку. — Ты слишком худой. Нужно больше есть.
— Ты не моя мать.
— Слава богу. Твоя мать в Пусане, а я здесь. Так что слушайся меня.
Минхо взял пончик. Откусил. Корица обожгла язык — не физически, а вкусом. Тёплым, сладким, чуть горьковатым. Ему понравилось.
— Ну? — спросил Джисон, жуя свой пончик с явным удовольствием.
— Люблю, — сказал Минхо. — Корицу.
Джисон улыбнулся так, будто Минхо только что сообщил ему, что выиграл в лотерею.
Они работали над проектом около двух часов. Минхо показывал финальные варианты цветовой схемы — зелёный гладкий, жёлтый шершавый, красный мягкий, синий прохладный, серый туманный. Добавился новый цвет — фиолетовый, бархатистый, для мест, где можно остановиться и перевести дыхание.
— Фиолетовый — это «передышка», — объяснял Минхо, водя пальцем по планшету. — Ты идёшь по маршруту, видишь фиолетовый знак — значит, здесь можно сесть, никуда не торопиться. Туалет, скамейка, тень, вода.
— Красиво, — сказал Джисон. — Ты придумал это сам?
— Нет. Я подумал о том, чего мне не хватает в городе. Мест, где можно просто… быть. Не делать ничего. Не проверять. Не считать. Просто быть.
Джисон смотрел на него, и его лицо было таким открытым, что Минхо пришлось отвести взгляд. Слишком ярко. Слишком честно.
— Ты стал лучше говорить о себе, — заметил Джисон.
— Это ты меня разговорил.
— Нет, это ты сам. Я просто сидел рядом.
В 17:00 они закончили. Проект был готов — оставалось только распечатать и сдать. Джисон потянулся, хрустнул спиной, зевнул так широко, что Минхо увидел его коренные зубы.
— Слушай, — сказал Джисон, неожиданно серьёзно. — Я хотел тебя кое о чём спросить.
Минхо напрягся. Голоса, молчавшие почти весь день, зашевелились — как змеи в спячке, которые почуяли тепло.
— О чём?
— О твоём дне рождения.
Минхо моргнул. День рождения. Он почти забыл о нём. Двадцать четвёртое декабря. Сочельник. Мать всегда говорила, что он родился в самый тёмный день в году, но принёс с собой свет. Минхо не чувствовал в себе никакого света.
— Что с ним? — спросил он.
— Когда он? — Джисон смотрел на него внимательно, как на экзамене.
— Двадцать четвёртого декабря.
— О, — Джисон улыбнулся, и в его глазах загорелись маленькие огоньки. — Сочельник. Это красиво.
— Это неудобно. Все празднуют Рождество, никто не приходит на дни рождения.
— Я приду.
Минхо посмотрел на него. Тёплый свет от единственной лампы в гостиной падал на лицо Джисона, делая его похожим на старую фотографию — чуть размытую по краям, но очень живую внутри.
— Ты не обязан, — сказал Минхо.
— Я хочу. — Джисон наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Мы можем отметить вдвоём. Я куплю тебе подарок. Испечём что-нибудь. Или закажем пиццу. Что ты любишь?
— Я не знаю, что я люблю.
— Тогда мы узнаем вместе. Как с корицей.
Минхо молчал. Внутри что-то сжималось и разжималось, как сердце, которое учится биться заново.
— Хорошо, — сказал он.
— Отлично! — Джисон хлопнул ладонями по столу. — Двадцать четвёртого декабря, вечер, твоя квартира. Я приду с подарком и с хорошим настроением.
— А если у меня будет приступ?
Джисон не отвел взгляд. — Тогда мы справимся. Как в прошлый раз, когда ты плакал в студии. Как тогда, когда я болел, и ты пришёл ко мне. Мы справлялись уже несколько раз. Справимся и ещё.
Минхо хотел сказать что-то ещё, но голос перехватило. Он просто кивнул.
Джисон уехал в 18:30. Минхо стоял у окна и смотрел, как он идёт по улице — быстрым шагом, подняв воротник куртки, время от времени подпрыгивая, потому что было холодно. На углу Джисон обернулся и помахал рукой — точнее, не рукой, а всей рукой в рукаве, как ребёнок. Минхо помахал в ответ. Джисон улыбнулся и исчез за поворотом.
Минхо отошёл от окна, сел на диван и достал телефон. Набрал номер матери.
— Сынок? — голос мамы звучал встревоженно — он звонил не по расписанию, не в воскресенье.
— Всё хорошо, мам. Я просто хотел спросить.
— Спрашивай.
— Что я люблю? На день рождения. Что мне дарить?
Мать помолчала. Потом засмеялась — тихо, счастливо. — Ты спрашиваешь, что тебе подарить на день рождения?
— Нет, — Минхо запутался в словах. — Друг спросил, что я люблю. А я не знаю, что ответить.
— Ах, — мать вздохнула — долго, с присвистом, как выдох после долгой задержки дыхания. — Ты любишь, когда я пою тебе колыбельную. Даже сейчас, взрослый. Любишь, когда в доме пахнет хлебом. Любишь синий цвет, но говоришь, что это непрактично. Любишь, когда тихо. И когда кто-то держит тебя за руку.
Минхо сглотнул. — Спасибо, мам.
— Позови своего друга на день рождения. Я хочу с ним познакомиться. По видеозвонку.
— Позову.
— И скажи ему, что ты любишь кимчиджигэ. Вкусный, с тофу. И чтобы тофу был нарезан ровными кубиками.
Минхо улыбнулся — впервые за долгое время матери. Она не видела, но, наверное, почувствовала.
Они попрощались. Минхо положил телефон на стол и посмотрел на сухие хризантемы на подоконнике. Засохшие, коричневые, они всё ещё стояли в банке, и он знал, что не выбросит их до тех пор, пока не появятся новые. Красные. Амариллисы. Цвет жизни.
На следующее утро он проснулся в 6:30 и сразу потянулся к телефону. Написал Джисону: «Я люблю кимчиджигэ. И когда кто-то держит за руку».
Джисон ответил через минуту: «Заметано. Кимчиджигэ и рука. Твой подарок на день рождения будет включать оба пункта».
Минхо усмехнулся — вслух, один в пустой квартире. Смех получился коротким и хриплым, как будто он разучился смеяться. Но это был смех. Настоящий.
Он встал, принял таблетки, заварил кофе. Достал из холодильника тофу. Нарезал — не ровно, с трещиной, но не стал перекладывать. Просто съел.
За окном начинался декабрь — холодный, ветреный, без снега. Но внутри, под рёбрами, что-то грело. Маленькое, тёплое, живое.
Он не знал, как это называть. Доктор Пак сказала бы «повышение качества жизни». Мать сказала бы «сынок, ты влюблён». Джисон, наверное, просто улыбнулся бы и сыграл мелодию из четырёх нот.
Минхо не искал названий. Он просто жил — день за днём, таблетка за таблеткой, шаг за шагом. И впервые за долгое время ему не казалось, что каждый шаг — это подвиг. Иногда шаг был просто шагом.