Глава 6 "Концерт для двоих"
Вторник, третья неделя ноября. Сеул накрыло первым настоящим холодом — не тем октябрьским, который можно перетерпеть в толстовке, а тем, который пробирает до костей и заставляет людей кутаться в пуховики, хотя календарь всё ещё отказывался верить в зиму. Минхо стоял у окна своей квартиры на восьмом этаже и смотрел, как из серого неба падают первые снежинки — редкие, неуверенные, они таяли, не долетая до асфальта. 7:42 утра, вторник, и он уже принял таблетки, выпил кофе и даже съел кусок тоста с джемом — Джисон сказал, что кофе не завтрак, и это застряло в голове, как заевшая пластинка.
За десять дней, прошедших с того понедельника, когда он ходил к больному Джисону в гости, многое изменилось. Не снаружи — внутри. Голоса никуда не делись, ритуалы остались, таблетки не стали вкуснее. Но появилось что-то ещё — тонкая нить, связывающая его с миром. Студия на четвёртом этаже, кружка с кошачьей лапой, жёлтая гирлянда, мелодия из четырёх нот. И человек с волосами цвета пшеницы, который теперь писал ему каждое утро: «Ты принял таблетки?» — и Минхо больше никогда не врал.
Сегодня в сообщении было ещё кое-что: «У меня сегодня концерт. В 19:00, в малом зале. Ты придёшь?»
Минхо перечитал это сообщение пять раз. Концерт. Место, где много людей. Где яркий свет и громкая музыка. Где нельзя выйти посреди выступления, потому что это будет невежливо. Где голоса точно проснутся и начнут шептать: «Смотри, все на тебя смотрят», «Ты здесь чужой», «Они знают, что с тобой не так».
Он написал: «Я не знаю».
«Что именно ты не знаешь?»
«Смогу ли я».
Джисон ответил не сразу. Минхо успел выпить ещё чашку кофе, вымыть кружку, поставить её на сушилку — ровно, чтобы ручка смотрела влево, — и проверить замок входной двери два раза. Потом телефон пиликнул.
«Ты не обязан идти. Я не хочу, чтобы ты мучился. Но я буду играть ту мелодию. Ту, для тебя».
Минхо сел на пол, прислонившись спиной к входной двери. В коридоре было холодно — батареи грели плохо, и сквозняк тянул из щели под дверью, как ледяной язык.
— Он проверяет тебя, — сказал Старый. — Хочет посмотреть, насколько ты готов унижаться ради него.
— А вдруг там будет страшно? — спросил Мальчик. — А вдруг начнётся приступ? Все увидят. Все узнают.
Минхо закрыл глаза. Вдох — четыре. Задержать — семь. Выдохнуть — восемь.
Он написал: «Во сколько начало?»
«19:00. Малый зал, корпус искусств. Я оставлю тебе билет на входе».
«Я приду».
«Ты уверен?»
«Нет. Но я приду».
«Спасибо».
Минхо убрал телефон. Встал, прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. За последние две недели он немного изменился — лицо стало менее бледным, под глазами тени всё ещё были, но уже не такие глубокие. Он провёл рукой по волосам — отросшие, тёмные, они падали на лоб, и это его раздражало. Но записываться к парикмахерской было страшно. Новое место, чужой человек с ножницами, вопрос «как вас подстричь?», на который нужно ответить быстро, правильно, не задумываясь.
Он решил, что с волосами можно подождать.
День тянулся медленно — как жвачка, прилипшая к подошве. Минхо пытался работать над проектом: раскладывал цветовые квадраты в новый порядок, менял насыщенность, проверял, как зелёный гладкий сочетается с синим прохладным. Но мысли возвращались к вечеру. Концерт. Люди. Джисон на сцене.
В 16:30 он начал собираться. Достал из шкафа тёмно-синий свитер — тот самый, в котором был у Джисона дома. Чёрные джинсы, чистые кроссовки. Посмотрел в зеркало — нормально. Не идеально, но нормально.
Он вышел из квартиры в 17:15. До малого зала в корпусе искусств было двадцать минут пешком, но он заложил час, потому что знал, что по дороге будут ритуалы. Шаги, стыки плитки, количество людей на встречной стороне улицы. Минхо шёл медленно, считая, проверяя, перепроверяя. Голоса советовали, спорили, пугали. Он слушал их краем уха, как радио в приёмной у врача — фон, не более того.
Корпус искусств стоял в глубине кампуса, за старыми липами. Здание было похоже на театр — с колоннами, высокими окнами и тяжёлой деревянной дверью, которую открывали двумя руками. Минхо вошёл внутрь в 18:10. Вестибюль был почти пуст — пара студентов с программками в руках, охранник у турникета, девушка за столиком с табличкой «Билеты».
— Имя? — спросила девушка, когда Минхо подошёл.
— Ли Минхо. Мне сказали, что билет оставили.
Девушка нашла конверт с его именем — красивым почерком, почти каллиграфическим. Внутри был билет и маленькая записка: «Третий ряд, место у прохода. Если станет страшно — выйдешь. Я не обижусь. Джисон».
Минхо сжал записку в кулаке и убрал в карман.
Зал был небольшим — мест на двести, не больше. Сцена в глубине, занавес тёмно-бордовый, в центре — рояль. Освещение приглушённое, тёплое, без резких теней. Минхо сел на своё место — третий ряд, у прохода, как и обещал Джисон. Рядом никого не было, сзади постепенно заполнялись кресла. Люди разговаривали, смеялись, шуршали программками. Нормальный шум. Не страшный.
— Они говорят о тебе, — прошептал Мальчик. — Посмотри, девушка слева обернулась.
Минхо не обернулся. Достал телефон, надел наушники, включил белый шум. Шшшшшш. Голоса стихли.
В 19:00 погас свет. Занавес разъехался в стороны, и на сцену вышел Джисон. Он был в чёрном костюме, без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Волосы зачесаны назад, но одна прядь всё равно выбилась и падала на лоб. В свете софитов он выглядел иначе — не солнечным мальчиком из студии, а кем-то взрослым, серьёзным, почти чужим. Но когда он сел за рояль и поднял глаза на зал, Минхо поймал его взгляд. На секунду — не больше. И в этой секунде Джисон улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, узнающей, как будто говорил: «Я знаю, что ты здесь. Спасибо».
Он заиграл. Первая пьеса была джазовой — быстрой, с синкопами и сложными аккордами. Пальцы Джисона бегали по клавишам, как живые, и Минхо заворожённо смотрел на них, вспоминая, как те же пальцы держали его руку в студии, как касались его ладони, как переплетались с его пальцами на диване, когда Джисон болел. Сейчас эти пальцы делали чудо — извлекали из тишины звуки, которые заставляли людей замирать и переставать дышать.
Вторая пьеса была медленной, грустной. Минхо узнал её — это была та самая мелодия, которую Джисон прислал ему в четыре утра. Та, из сорока восьми секунд. Но теперь она звучала иначе — полнее, глубже, с модуляциями, которых не было в черновике. Джисон доработал её. Завершил. Сделал настоящей.
В третьей пьесе к Джисону присоединились другие музыканты — контрабас и ударные. Зал наполнился звуком, живым и тёплым, как одеяло. Минхо закрыл глаза и позволил музыке войти внутрь. В голове было шумно — но это был хороший шум, правильный. Голоса молчали. Или их заглушала музыка.
После концерта зал аплодировал стоя. Минхо тоже встал — не потому, что все встали, а потому что хотел. Джисон кланялся, улыбался, принимал цветы — кто-то из зрителей принёс букет хризантем, кто-то — алые розы. Потом он посмотрел в третий ряд, на место у прохода, и снова нашёл Минхо глазами.
— Спасибо, — сказал Джисон в микрофон. Не уточнил, кому. Но Минхо знал.
Он вышел из зала, когда люди потянулись к выходу. Встал у стены в вестибюле, чтобы его не задевали плечами. Достал телефон, написал: «Это было красиво. Спасибо».
Ответ пришёл через минуту: «Ты не ушёл? Я сейчас выйду. Подожди».
Минхо ждал. Минуту, две, пять. Потом дверь за сценой открылась, и выбежал Джисон — запыхавшийся, с влажными от пота волосами, с расстёгнутым воротом рубашки. В руках он держал свой букет — хризантемы, белые, пахнущие горьковато и свежо.
— Ты пришёл, — сказал он, останавливаясь перед Минхо. Глаза блестели — не от слёз, от счастья.
— Я обещал.
— Ты обещал прийти, если сможешь. Ты не обещал, что сможешь.
— Я смог, — Минхо пожал плечами. — Было страшно. Но я смог.
Джисон смотрел на него, и улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь чем-то более серьёзным, почти торжественным. Он протянул Минхо букет.
— Это тебе, — сказал он. — Я хотел, чтобы у тебя были цветы. После того, как ты сделал это для меня.
Минхо посмотрел на хризантемы. Белые, чистые, с каплями воды на лепестках. Он никогда не получал цветов. Ни разу в жизни.
— Я не знаю, куда их поставить, — сказал он.
— Найдёшь место, — ответил Джисон. — Держи.
Минхо взял букет. Стебли были влажными, завёрнутыми в крафтовую бумагу. Запах цветов ударил в нос — терпкий, осенний, живой.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Это… мне никто никогда…
Он не договорил. Джисон шагнул ближе и обнял его. Прямо в вестибюле, при посторонних людях, при охраннике и девушке со столика. Обнял так, будто они делали это сотни раз. Руки легли на спину, голова прижалась к плечу, и Джисон замер, не отпуская.
Минхо не знал, что делать с руками. У него были цветы в одной и телефон в другой. Он переложил цветы, телефон сунул в карман и осторожно, неуклюже положил ладони на лопатки Джисона. Тёплый. Джисон был тёплым даже сквозь пиджак костюма. И пахло от него потом и хризантемами, и чуть-чуть — ванилью, той самой, из студии.
— Спасибо, что пришёл, — прошептал Джисон ему в плечо. — Это много для меня значит.
— Я знаю, — ответил Минхо. — Я тоже… это много для меня значит. Что ты попросил.
Они отстранились друг от друга. Джисон вытер глаза — незаметно, но Минхо увидел.
— Пойдём, провожу тебя до метро, — сказал Джисон. — Там холодно, а ты без шапки.
— Я всегда без шапки.
— Вот и зря. Мозги застудишь. Они тебе ещё пригодятся.
Они вышли на улицу вместе. Ночь была морозной, но безветренной, и первые снежинки, не тая, ложились на асфальт, на плечи, на цветы в руках Минхо. До метро шли молча, плечо к плечу, и молчание было не неловким, а тёплым — как одеяло, в которое заворачиваются вдвоём.
На ступеньках перед входом в метро Джисон остановился.
— Минхо, — сказал он. — Ты знаешь, что я чувствую к тебе?
Минхо замер. В голове стало тихо — так тихо, что он услышал, как снежинка упала на лепесток хризантемы.
— Догадываюсь, — ответил он.
— Я не хочу тебя торопить. И не хочу, чтобы ты думал, что я чего-то жду. Просто… знай.
— Знаю.
Джисон кивнул. Улыбнулся — грустно и светло одновременно. — До завтра, Минхо.
— До завтра.
Минхо спустился в метро. Сел на своё место — у двери, спиной к стене. Букет поставил на колени и смотрел на белые цветы, на снежинки, которые таяли на лепестках, превращаясь в капли, похожие на слёзы. В голове не было голосов. Совсем. Тишина была такой полной, что он испугался — вдруг это навсегда? Вдруг он больше никогда не услышит ни Старого, ни Мальчика? Или вдруг это ловушка, и они вернутся все сразу, когда он будет меньше всего готов?
Он закрыл глаза и прижал букет к груди. Запах хризантем заполнил всё вокруг — горьковатый, свежий, обещающий.
Дома он нашёл старую банку из-под варенья, налил воды, поставил цветы на подоконник. Рядом с таблетками. Белое рядом с белым. Красиво.
Он лёг в кровать, не выключая свет, и смотрел, как снежинки бьются в стекло, тают, стекают вниз тонкими дорожками. Перед сном написал Джисону: «Цветы стоят в банке из-под варенья. Красиво».
«Сфоткай завтра. Я хочу увидеть».
«Хорошо».
«Спокойной ночи, Минхо».
«Спокойной ночи, Джисон».
Он выключил свет. В темноте комната пахла хризантемами. Голоса молчали. И в этой тишине Минхо впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Он чувствовал себя любимым. И это было страшно — потому что любовь можно потерять. Но это было и прекрасно — потому что любовь была здесь. Сейчас. В банке из-под оливок, в четырёх нотах на рояле, в улыбке, которая светила даже сквозь телефонный динамик.
Он уснул под утро, и ему ничего не снилось. Ни голосов, ни лиц без черт, ни длинных белых коридоров. Только темнота и запах цветов, которые подарил ему мальчик с глазами цвета корицы.