Голоса в пустоте "минсоны"

Понедельник начался с дождя. Не того мелкого и назойливого, как на прошлой неделе, а настоящего ливня — тяжёлого, серого, с ветром, который бросал капли в окна, будто кто-то забавлялся, стреляя из водяного пистолета. Минхо проснулся в 6:47 — будильник ещё не прозвенел, но его разбудил гром, такой сильный, что задребезжали стёкла. Восьмой этаж, квартира-студия в Хонде, и октябрьский ливень за окном.

Он лежал на спине, глядя в трещину на потолке, и в голове было тихо. Не потому, что голосов не было — они были, всегда были, — а потому, что они сегодня звучали приглушённо, как радио на другой станции. Старый бормотал что-то про погоду, Мальчик всхлипывал в такт дождю. Минхо принимал это как данность. Доктор Пак говорила: «В плохие дни ты не сражаешься с голосами. Ты просто позволяешь им быть, но не даёшь им вести».

Он сел на кровати, включил ночник. 6:49. Время до выхода — четырнадцать минут. До выхода? Он не планировал выходить сегодня — в понедельник первая пара только в 11:00. Но голос сказал, что нужно выйти в 7:03, и Минхо знал, что если не выйдет, то остаток дня будет чувствовать, как под кожей ползают мурашки. Ритуал. Бессмысленный, но обязательный.

Он принял таблетки. Заварил кофе. Не проверял газ — потому что плитка была электрической. Маленькая победа.

В 7:03 ровно он вышел из квартиры. В коридоре пахло чьим-то завтраком — яичницей и тостами, запах пробивался даже сквозь закрытые двери. Лифт не работал — отключили на час из-за грозы, пришлось идти пешком. Восемь этажей вниз. Минхо считал ступеньки, но не нарочно, а так, само собой. Сто сорок четыре. Двенадцать на двенадцать. Красивое число.

На улице его встретил ливень. Капюшон намок за три секунды, кроссовки хлюпнули первой же лужей. Минхо пошёл к метро — не потому, что ему нужно было куда-то ехать, а потому что ритуал требовал дойти до станции и вернуться. Доктор Пак называла это «компульсивным маршрутом» и советовала постепенно сокращать дистанцию. Сегодня Минхо не был готов сокращать.

Он прошёл до входа в метро, развернулся и пошёл обратно. Восемь минут туда, восемь обратно. На обратном пути ветер переменился, и дождь бил прямо в лицо, даже сквозь капюшон. Мокрый, злой, промёрзший до костей, он вернулся домой в 7:24. И только тогда заметил, что в кармане завибрировал телефон.

Два сообщения от Джисона. Первое — в 6:58: «Ты не спишь?». Второе — в 7:15: «Я слышу грозу. У тебя всё в порядке?»

Минхо сел на коврик у двери, с которого стекала вода, и написал: «Всё хорошо. Я выходил на ритуал».

«Твой утренний маршрут?»

«Да».

«Под дождём?»

«Да».

«Ты промок?»

«Да».

«Иди в душ. И выпей горячего. Я позвоню через 20 минут».

Минхо послушался. Душ был горячим, почти обжигающим, и вода смывала не только холод, но и ту тягучую тревогу, которая всегда приходила после ритуалов. Он вышел, закутался в халат — старый, серый, с вытянутыми рукавами — и сел на кухне с кружкой зелёного чая. Телефон зазвонил ровно через девятнадцать минут.

— Ты как? — голос Джисона звучал встревоженно, но не панически. Как у человека, который держит фонарик в тёмной комнате.

— Лучше, — ответил Минхо. — Душ помог.

— А голоса?

— Тише, чем утром.

— Это хорошо, — Джисон выдохнул — Минхо услышал это даже через динамик. — Слушай, я сегодня не приду в университет. У меня температура, кажется. Я всю ночь не спал — работал над аранжировкой, и вот результат.

— Ты болеешь? — Минхо почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не паника — другое. Беспокойство. Он не привык беспокоиться о ком-то, кроме себя и матери.

— Не знаю. Голова болит, горло дерет. Бабушка сказала, что это кара за то, что я сплю по три часа в сутки. Она, наверное, права.

— Тебе нужно лекарство.

— Да, я уже принял что-то из домашней аптечки. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — сказал Минхо, и они оба поняли, что это неправда.

Джисон засмеялся — сипло, с кашлем в конце. — Ты ужасный лжец. Ладно, я пойду, лягу. В среду, если выздоровею, увидимся.

— А во вторник?

— Ну, во вторник я, наверное, ещё буду живой. Но в универ не пойду точно.

Минхо помолчал. Пальцы сжимали кружку так сильно, что побелели костяшки.

— Я могу прийти к тебе, — сказал он. — Если ты скажешь адрес.

На том конце провода повисла тишина. Не напряжённая — удивлённая.

— Ты хочешь прийти? — переспросил Джисон.

— Нет, — честно ответил Минхо. — Я боюсь новых мест. Боюсь чужих квартир. Боюсь, что голоса станут громче. Боюсь, что ты увидишь меня не в университете и поймёшь, какой я на самом деле странный.

— Но ты всё равно предлагаешь прийти.

— Да.

— Почему?

Минхо подумал. Слова не хотели складываться в предложения. Слишком много всего — страха, надежды, незнакомого чувства, которое грело грудь, как горячий чай.

— Потому что ты болен, — сказал он наконец. — А я… я знаю, каково это — быть больным и одному.

Джисон снова замолчал. На этот раз дольше. Когда он заговорил, голос был тише и серьёзнее, чем обычно.

— Минхо, ты уверен? Я не хочу, чтобы ты делал это через силу.

— Я не делаю через силу. Я делаю через страх. Это разные вещи.

— Откуда ты знаешь?

— Доктор Пак научила. Если ждать, пока страх пройдёт, ты никогда ничего не сделаешь. Нужно делать, несмотря на страх. Так страх уменьшается.

Джисон выдохнул — долго, с присвистом. — Твоя доктор Пак — мудрая женщина.

— Да. Так какой адрес?

Джисон продиктовал адрес — район Мангу, недалеко от парка Ханган, пятнадцать минут на метро от Хонде. Минхо записал его на руке шариковой ручкой, потому что боялся забыть. Потом оделся — не в серое, впервые за долгое время. Синий свитер, чёрные джинсы. Минхо посмотрел на себя в зеркало в прихожей и не узнал. Не потому, что выглядел иначе. А потому, что в зеркале отражался кто-то, кто собирался к больному другу. У него не было друзей. И вот — появились.

Он вышел в 9:15. Дождь всё ещё лил, но уже не так сильно — ветер утих, и капли падали ровно, как занавес из бисера. Минхо не делал утренний ритуал — не проверил замок семь раз, не прошёл до метро и обратно. Вместо этого он просто пошёл на станцию. Шаги сами складывались в счёт — двадцать три до угла, сорок один до турникетов, — но он не обращал на это внимания. Просто шёл.

В метро было людно — понедельник, час пик. Минхо втиснулся в вагон, встал у двери, спиной к стене, лицом к людям. Телефон в кармане был зажат в кулаке — если станет слишком страшно, он напишет Джисону. Или просто будет держать телефон и знать, что тот на связи.

Пересадка на второй линии. Выход на станции «Мангу». Минхо поднялся на поверхность в 10:07. Район был старым — пятиэтажки, тополя, растянувшие ветки над мокрыми крышами машин, маленький продуктовый магазин на углу с вывеской, где не горела половина букв. Адрес вёл к дому номер семнадцать, подъезд три, пятый этаж, квартира пятьдесят два.

Минхо стоял перед дверью и не мог постучать.

Три удара. Он знал, что нужно три. Но рука не поднималась.

— Он не хочет тебя видеть, — сказал Старый. — Он просто вежливый. Ты навязываешься.

— Он болен, — добавил Мальчик. — А вдруг у него заразно? Ты подхватишь и заболеешь, и тогда голосов станет больше.

Минхо закрыл глаза. Вдох — четыре. Задержать — семь. Выдохнуть — восемь.

Он постучал. Три раза.

Дверь открылась не сразу. Сначала Минхо услышал шаги — медленные, шаркающие. Потом кашель — сухой, надрывный. Потом щелчок замка.

Джисон стоял на пороге в пижаме с пандами — той самой, что в субботу, — но сейчас пижама была помятой, волосы слиплись от пота, а лицо было бледным, как бумага. Он выглядел маленьким и уставшим, и впервые Минхо заметил, что Джисон не всегда улыбается. Сейчас его лицо было серьёзным, почти испуганным.

— Ты правда пришёл, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Я сказал, что приду.

— Я думал, ты пошутил.

— Я не умею шутить.

Джисон усмехнулся — слабо, с кашлем. — Это я уже понял. Заходи. Только разуйся, бабушка будет ругаться, если мы нанесём грязи на ковёр.

Минхо разулся. Поставил кроссовки аккуратно, носки к носкам, параллельно. Вошёл внутрь.

Квартира была маленькой — прихожая, за ней кухня, две двери: одна в гостиную, вторая, наверное, в спальню. Всё было старым, но чистым. На стенах висели фотографии — Джисон в детстве, Джисон с бабушкой, Джисон с родителями на фоне моря. Пахло лекарствами, горячим молоком и чуть-чуть — кошкой, хотя кошки не было видно.

— Бабушка ушла к врачу, — сказал Джисон, показывая на диван в гостиной. — Так что мы одни. Не бойся, она не кусается. Обычно.

Минхо сел на диван. Диван был мягким, с выцветшими подушками и пледом, который пах лавандой. Джисон рухнул рядом — небрежно, всем телом, будто ноги его больше не держали.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Минхо.

— Спасибо. Ты очень поддерживаешь.

— Я не хотел тебя обидеть. Просто ты выглядишь… больным.

— Я и есть больной, — Джисон закрыл глаза, откинув голову на спинку дивана. — Горло — огонь, голова — вата, и каждые пять минут я кашляю так, что кажется, лёгкие вылезут наружу.

— Ты измерял температуру?

— Тридцать восемь и два.

— Ты принимал жаропонижающее?

— Да, мама звонила и заставила.

Минхо сидел и смотрел на Джисона. Глаза закрыты, ресницы дрожат — длинные, тёмные. Грудь поднимается и опускается слишком быстро. Руки сложены на животе, пальцы переплетены. Обычный человек с обычной простудой.

И Минхо вдруг почувствовал дикую, почти невыносимую зависть. Джисон болел понятной болезнью — с температурой, с кашлем, с лекарствами из аптеки, с вызовом врача на дом. Через неделю он выздоровеет, и всё вернётся на круги своя. А Минхо никогда не выздоровеет. Шизофрения — это навсегда. Ремиссия — это не выздоровление. Ремиссия — это перемирие. И оно может закончиться в любую секунду.

— О чём ты думаешь? — спросил Джисон, не открывая глаз.

— О том, что твоя болезнь пройдёт. А моя — нет.

Джисон открыл глаза. Повернул голову на подушке, посмотрел на Минхо. В его взгляде не было жалости — только усталое понимание.

— Знаешь, — сказал он тихо, — у меня тоже есть вещи, которые не проходят. Моя бабушка — у неё деменция. Началось два года назад. Сначала забывала, где очки. Потом — как звать внука. Теперь иногда забывает, что мы ели час назад. Или что я уже взрослый. А иногда просыпается и не узнаёт квартиру. Думает, что она в доме своих родителей, в Кванджу, и кричит, чтобы её отвели к маме. А мама умерла в девяносто седьмом.

Минхо молчал. Он никогда не слышал, чтобы Джисон говорил так — без улыбки, без игры, без попытки сделать тяжелое лёгким.

— Деменция не пройдёт, — продолжил Джисон. — Она будет только хуже. И я смотрю на неё каждый день и знаю, что однажды она посмотрит на меня и не узнает. Совсем. А я буду помнить всё — как она меня кормила кашей, когда я был маленький, как водила в парк, как учила играть на пианино. А она не вспомнит ничего.

— Джисон… — начал Минхо, но не знал, что сказать.

— Поэтому я понимаю, — перебил Джисон, снова закрывая глаза. — Про «не пройдёт». По-своему, но понимаю. Мы все несём что-то. Просто у тебя это в голове, а у меня — в семье.

В гостиной стало тихо. Только дождь барабанил по карнизу, и на кухне капал кран — раз, два, три, четыре. Минхо считал капли, не нарочно, просто потому что слышал.

— Что я могу сделать? — спросил он. — Чтобы тебе стало легче.

Джисон подумал. Потом сказал: — Посиди со мной. Просто посиди. Я не хочу быть один, когда болею. Это самое худшее.

Минхо кивнул. Скинул ноги с дивана — сидеть навытяжку было неудобно. Прислонился спиной к подушке. Осторожно, будто боясь спугнуть, положил руку на плед, рядом с рукой Джисона. Не касаясь.

Джисон переплёл их пальцы. Спокойно, будто делал это каждый день. Ладонь у него была горячей — температура всё ещё держалась.

— Не бойся, — сказал он, не открывая глаз. — Я не заразный. Уже.

— Ты сам сказал, что у тебя тридцать восемь.

— Тридцать восемь и два — это не заразно. Это просто горячо.

Минхо замер. Ладонь Джисона обжигала — не физически, а как-то иначе. Изнутри. Там, где обычно было пусто и холодно, сейчас разливалось тепло. Опасное тепло. Такое, от которого можно привыкнуть. А привыкать нельзя. Голоса напомнят об этом позже. Сейчас они молчали — поражённые тем, что Минхо не убежал, не спрятался, не проверил замки и стыки плитки. Он просто сидел на чужом диване, в чужой квартире, держал за руку больного парня и не боялся.

Или боялся. Но делал, несмотря на страх.

— Минхо, — сказал Джисон, уже засыпая.

— М?

— Ты хороший.

— Я не…

— Хороший. Не спорь. У меня температура, я не могу спорить.

Минхо не стал спорить. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Джисона. Смотрел на его лицо — расслабленное во сне, без обычной улыбки, без блеска в глазах. Обычное лицо. Уставшее. Человеческое.

В голове зашевелился Мальчик: — Он тебя использует. Никто не бывает таким добрым просто так.

— Заткнись, — мысленно сказал Минхо. И сам удивился своей твёрдости.

Мальчик обиженно замолчал.

Через час пришла бабушка. Маленькая женщина с седыми кудрями и острым взглядом, в плаще, с которого капало. Она открыла дверь своим ключом, увидела Минхо на диване, потом Джисона, спящего, с переплетёнными пальцами, и ничего не сказала. Только улыбнулась — той улыбкой, которая бывает у людей, которые видели в жизни слишком много, чтобы удивляться чему-то.

— Ты, наверное, Минхо, — сказала она тихо, чтобы не разбудить внука. — Джисон о тебе говорил.

— Он говорил? — Минхо почувствовал, как краснеет. Ему было почти тридцать, а он краснел, как школьник.

— Говорил. Сказал, что встретил человека, которому нужна помощь. Но я смотрю на вас и думаю, что помощь нужна вам обоим. — Она поставила чайник, достала из шкафа две кружки. — Будешь чай? У меня есть ромашка. От нервов помогает.

— Я не пью…

— Будешь, — мягко, но твёрдо сказала бабушка. — Ты бледный. И руки дрожат.

Минхо посмотрел на свои руки. Правую держал Джисон, левая лежала на пледе. Она и правда дрожала — мелко, почти незаметно.

— Хорошо, — сказал он.

Бабушка заварила чай. Пахло мёдом, ромашкой и чем-то ещё — может быть, корицей. Она поставила кружку на столик перед Минхо и села в кресло напротив.

— Ты знаешь, что у Джисона с детства была бессонница? — спросила она, помешивая свой чай. — Он боялся темноты. Но не так, как обычные дети. Он видел в темноте лица. Говорил, что из стены на него смотрят.

Минхо поднял голову.

— Я думала, это пройдёт с возрастом, — продолжила бабушка. — Но не прошло. Просто изменилось. Теперь он не видит лица, но слышит музыку. Постоянно. Даже когда её нет. Может идти по улице и вдруг остановиться — говорит, что услышал мелодию, которую нужно записать. И бежит домой, к синтезатору.

— Это… — Минхо запнулся. — Это похоже на…

— На галлюцинации? — Бабушка посмотрела на него поверх очков. — Да. Очень похоже. Но никто никогда не называл это так. Потому что для него это не голоса — это музыка. А музыка — это не страшно. Это дар.

Она отпила чай, поставила кружку на блюдце.

— Я рассказываю тебе это не для того, чтобы напугать. А чтобы ты знал — он не такой уж здоровый, каким кажется. У него просто другая форма беспокойства. Ты слышишь голоса. Он слышит музыку. Но вы оба слышите то, чего нет.

Минхо смотрел на спящего Джисона. Тот чуть повернулся во сне, их пальцы разъединились, и теперь Джисон лежал на спине, раскинув руки, как морская звезда. Лицо было спокойным. Никакой музыки он сейчас не слышал — только дождь и дыхание Минхо.

— Я не знал, — сказал Минхо.

— Он не говорит об этом. Стесняется. Думает, что это делает его странным. — Бабушка покачала головой. — Глупый мальчик. Все мы странные. Просто не все это показывают.

Они пили чай втроём — Минхо, бабушка и спящий Джисон. Дождь за окном стихал, и в какой-то момент выглянуло солнце — октябрьское, бледное, но тёплое. Луч упал на лицо Джисона, и он поморщился, но не проснулся.

В 14:30 Минхо сказал, что ему пора. Бабушка кивнула, завернула ему с собой два пирожка с капустой — «будешь голодный по дороге» — и поцеловала в щёку, как старого знакомого. Минхо не помнил, когда его в последний раз целовала чужая бабушка. Может, никогда.

Он вышел на улицу. Дождь кончился, воздух был чистым и холодным, пахло мокрыми листьями и свободой. Он достал телефон и написал матери: «Я был в гостях у друга. Он болеет, я принёс ему чай».

Мать ответила через минуту: «Сынок, ты молодец. Только не забывай про свои таблетки».

«Не забыл. Я их с собой брал».

Он не брал. Он вообще не подумал о таблетках, когда собирался. Но это было неправдой, которую он мог себе позволить. Ради того, чтобы мать не волновалась.

В метро Минхо сел на своё обычное место — у двери, спиной к стене. В вагоне было много народу, но он не считал. Просто сидел и смотрел на туннель за окном. В голове звучала мелодия — не та, что написал Джисон, а новая. Собственная. Четыре ноты, потом пауза, потом ещё три, нечётные. Минхо напевал её под нос, не обращая внимания на то, что соседи оглядываются.

Он вернулся домой в 16:00. Снял мокрые кроссовки, повесил куртку сушиться. Принял вечерние таблетки — на два часа раньше обычного, потому что сегодня всё шло не по расписанию. И это было нормально.

Перед сном он открыл диалог с Джисоном и написал: «Твоя бабушка дала мне пирожки. Я съел один. Вкусно».

Джисон ответил через пять минут: «Она всех пичкает. Это её способ показывать любовь».

«Мне понравилось».

«Приходи ещё, когда я не буду похож на зомби».

«Приду».

«Спокойной ночи, Минхо».

«Спокойной ночи, Джисон».

Минхо выключил свет и лёг на спину, глядя в трещину на потолке. За окном снова зашумел дождь — тихо, убаюкивающе. Голоса молчали. Наверное, тоже спали.

Он закрыл глаза и в темноте услышал мелодию. Четыре ноты. Потом пауза. Потом три. Нечётные.

И это было красиво.