Голоса в пустоте "минсоны"

Пятница пришла не одна. Вместе с ней пришёл холод — настоящий, октябрьский, тот, что пробирается под одежду и сворачивается клубком в позвоночнике. Минхо проснулся в 6:15, за сорок пять минут до будильника, и первое, что услышал, был не голос, а скрип батареи отопления. Сосед сверху включил обогрев на полную, и старые трубы пели свою монотонную песню — то выше, то ниже, как будто кто-то учился играть на виолончели.

Он лежал на спине, глядя в трещину на потолке. Сегодня трещина казалась длиннее — или ему просто так казалось. За окном восьмого этажа небо было чистым, впервые за всю неделю. Бледно-голубое, каким оно бывает только поздней осенью, когда воздух становится прозрачным и острым, как лезвие.

— Сегодня он не придёт, — сказал Старый с самого утра. — Суббота. У нормальных людей выходные.

— Он устал от тебя, — добавил Мальчик. — Ты слишком много плакал в прошлый раз.

Минхо сел на кровати. Тело ломило — рисп сделал своё дело, превратив мышцы в вату. Он потянулся к тумбочке за таблетками, но рука замерла на полпути.

Сегодня суббота. Джисон не говорил, что они увидятся в субботу. Они вообще не договаривались ни о чём конкретном — просто «завтра» и «послезавтра» и «до завтра» в коридоре. Но «завтра» было вчера, а сегодня — другой день.

— Он не сказал «до субботы», — подумал Минхо. — Он вообще не обязан меня видеть.

Он принял таблетки. Заварил кофе — растворимый, чёрный, без сахара. Нарезал тофу — ровно, без трещин, с первого раза. Проверил газ пять раз. Потом ещё два — для уверенности.

В 9:30 телефон пиликнул. Сообщение от Джисона.

«Ты сегодня придёшь в студию? Я буду дописывать аранжировку. Могу сварганить что-нибудь поесть».

Минхо смотрел на экран пять секунд. Потом написал: «Во сколько?»

«В 11 нормально? Я сплю сегодня до десяти, я вчера до трёх ночи работал».

«Хорошо».

«Не «хорошо», а «да, Джисон, с радостью, ты мой спаситель»».

Минхо не понял, шутит он или нет. Но уголки губ поползли вверх — сами, без разрешения.

«Да, Джисон, с радостью, ты мой спаситель», — ответил он.

«Теперь другое дело. Жду».

Минхо оделся. Серые джинсы, серая толстовка, серая шапка. Всё серое, чтобы сливаться с утренним туманом, который ещё не рассеялся над Хонде. Он вышел из квартиры в 10:15 — не в 7:03, как в будние дни, а когда захотел. Это было странное, почти запретное чувство. Свобода выбирать время.

В метро было пусто. Суббота, люди спят, едут по делам не рано. Вагон почти пустой — семь человек. Нечётное. Минхо поморщился, но не стал ждать, пока войдёт восьмой. Просто сел на своё место у двери и достал наушники. Белый шум.

На станции «Университет искусств» он вышел в 10:53. Корпус дизайна был почти пуст — только охрана на входе и пара студентов в коридоре. Лифт не работал по субботам, пришлось идти пешком. Четыре пролёта. Восемьдесят восемь ступенек. Он считал, потому что не мог не считать, но сегодня счёт не вызывал тревоги. Просто был — как дыхание.

Дверь в студию тридцать семь была закрыта. Минхо постучал — три раза, ни больше ни меньше. Никто не ответил. Он постучал ещё раз — два удара, сбился с ритуала, сжался внутренне, ожидая, что случится что-то плохое. Ничего не случилось. Дверь открылась через несколько секунд — Джисон стоял на пороге, заспанный, в пижаме с пандами, и тёр кулаком глаз.

— Ты рано, — сказал он сиплым голосом. — Я думал, ты в одиннадцать.

— Так и есть, — Минхо показал на часы на телефоне. 10:57.

— Ох, — Джисон моргнул. — Я перевёл часы. Впутай.

Он отошёл от двери, и Минхо вошёл. В студии было тепло — Джисон, видимо, включил обогреватель, маленький оранжевый прибор, похожий на НЛО. На столе стояла банка с растворимым кофе, две кружки — та же, с кошачьей лапой, и вторая, с надписью «World's Okayest Musician». На подоконнике кактус-единорог получил соседа — маленькое суккулентное растение в горшке, расписанном под арбуз.

— Ты завтракал? — спросил Джисон, наливая воду в чайник.

— Кофе.

— Кофе — не завтрак. — Джисон открыл шкаф и достал пачку овсяных хлопьев, банан и банку с мёдом. — Будешь кашу? Я умею готовить только кашу и рамён. И то и другое — сойдёт за еду.

— Давай, — сказал Минхо. И сам удивился, как легко согласился.

Пока Джисон варил кашу на маленькой электроплитке, Минхо сидел на диване и рассматривал комнату. Теперь он замечал детали, которых не видел раньше — постер с Билли Холидей, потрескавшуюся клавишу «ми» на синтезаторе, стопку нотных листов, на верхнем из которых было написано красным фломастером: «For M». Крупным почерком, чуть неровно.

— Что это? — спросил Минхо, кивая на лист.

Джисон обернулся, посмотрел, куда показывает Минхо, и его щёки стали розовыми — явно заметно, несмотря на утреннюю бледность.

— А, это, — он отвернулся к плите. — Просто наброски. Не обращай внимания.

Минхо не стал спрашивать. Но «For M» застряло в голове. M — Минхо? Или M — музыка? Или просто буква, ничего не значащая?

Они ели кашу из одной кастрюли — Джисон наливал себе в кружку «World's Okayest Musician», а Минхо — в кружку с кошачьей лапой. Овсянка была жидковатой, банан порезан крупными кусками, мёд тянулся длинными янтарными нитями. Вкусно. Не потому, что правильно приготовлено. А потому, что тепло, и рядом кто-то есть, и голоса молчат.

— Слушай, — сказал Джисон, облизывая ложку. — А ты бы хотел когда-нибудь попробовать написать музыку?

Минхо поднял бровь. — Я не умею.

— А рисовать ты умел сразу?

— Нет.

— Ну вот. Всему можно научиться. — Джисон кивнул на синтезатор. — Хочешь, покажу пару аккордов?

Минхо посмотрел на клавиши. Чёрные и белые. Восемьдесят восемь штук. Красивое число.

— Я боюсь, — сказал он честно.

— Чего?

— Что начну слышать голоса в музыке. Что они заговорят через ноты.

Джисон отставил кружку. Повернулся к Минхо всем телом, не торопясь, как поворачиваются к чему-то важному.

— А давай проверим? — спросил он. — Если начнут — мы остановимся. Я буду рядом.

Минхо молчал. В голове Старый уже начал: «Он хочет выставить тебя дураком. Ты не умеешь играть. Все будут смеяться». Мальчик вторил: «А вдруг клавиши острые? А вдруг они порежут пальцы?»

— Хорошо, — сказал Минхо. Громко, чтобы заглушить их. — Давай.

Джисон улыбнулся — не своей обычной солнечной улыбкой, а тихой, почти застенчивой. Встал, подошёл к синтезатору, включил его. Инструмент загудел, экран засветился синим.

— Иди сюда, — позвал он.

Минхо подошёл. Сесть на стул, который предлагал Джисон, он не мог — слишком открыто, слишком уязвимо. Встал сбоку, глядя на клавиши сверху вниз.

— Вот, — Джисон взял его правую руку и положил на клавиши. Пальцы Минхо дрогнули, но он не отдёрнул. — Большим пальцем нажми на «до». Да вот эту белую.

Минхо нажал. Клавиша поддалась легко, мягко, без сопротивления. Звук был чистым, высоким — как первый снег, как капля, упавшая в стакан с водой.

— Теперь указательным — «ре».

Минхо нажал. Звук был ниже, теплее.

— А теперь оба вместе, — сказал Джисон.

Минхо нажал. Две ноты слились в интервал — не аккорд даже, просто два звука, которые жили рядом. И в этом звуке не было голосов. Не было Старого, не было Мальчика. Только чистота, как в тот момент, когда после долгого шума наконец наступает тишина.

— Ещё, — сказал Минхо.

Он нажал снова. И снова. И добавил третий палец — средний, на «ми». Три ноты. До-ре-ми. Первые три ноты гаммы, которые знает любой ребёнок. Но сейчас они звучали так, будто их никто никогда не играл.

— Теперь ты, — Джисон убрал руку. — Можешь нажимать любые. Как хочешь.

Минхо замер. Любые. Свобода. Свобода всегда пугала — слишком много вариантов, слишком много возможностей ошибиться.

Он нажал наугад. Белая, чёрная, белая, опять чёрная. Звуки не складывались в мелодию, они просто были — последовательность, которую никто не придумывал заранее.

— Это красиво, — сказал Джисон.

— Это беспорядок.

— Красивый беспорядок.

Минхо поднял глаза от клавиш и посмотрел на Джисона. Тот стоял совсем близко, плечом к плечу, и в его взгляде не было снисхождения. Только искреннее, почти детское восхищение.

— Ты первый человек, — сказал Минхо медленно, подбирая слова, — который не боится моих рук.

Джисон опустил взгляд на их руки — руки Минхо на клавишах, свои на бортике синтезатора. Потом снова поднял глаза.

— А чего бояться? Они просто руки. Немного покрасневшие, но это не страшно.

— Они не просто покрасневшие. Я тру их, пока не пойдёт кровь. Потому что голоса говорят, что они грязные.

Джисон молчал несколько секунд. Потом протянул свою руку и осторожно, спрашивая взглядом разрешения, взял ладонь Минхо. Перевернул её. Посмотрел на покрасневшие костяшки, на тонкие трещины в коже, на едва заметные следы от старых ран.

— Они не грязные, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Они просто уставшие. Как ты сам.

У Минхо перехватило горло. Он не заплакал — сегодня слёзы не пришли, только ком, застрявший где-то между грудью и глоткой. Он смотрел, как Джисон водит пальцем по его ладони — легко, как по клавишам. Нежно, как будто держал что-то хрупкое.

— Знаешь, — сказал Джисон, не отрывая взгляда от его руки, — у меня тоже есть одна странность. Я её никому не показывал. Но ты можешь посмотреть, если хочешь.

Минхо кивнул, потому что говорить не мог.

Джисон отпустил его руку, подошёл к шкафу и достал оттуда маленький блокнот — потрёпанный, в кожаной обложке, замотанный резинкой. Он сел на диван и похлопал по месту рядом. Минхо сел. Ближе, чем обычно. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло чужого тела.

Джисон снял резинку и открыл блокнот на первой странице. Там были не ноты. Там был рисунок — кривой, детский, но старательный. Человек без лица, с огромными ушами и растопыренными пальцами. Под рисунком было написано корявым почерком: «Сегодня я услышал, как мама плачет. Я нарисовал человека, который не плачет. Он слушает».

— Это я в пять лет, — сказал Джисон. — Я был очень чувствительным. Слышал всё — как мама дышит ночью, как папа ходит по коридору, как сосед бьёт свою жену. И я не мог это выключить. Поэтому начал рисовать. А потом — сочинять музыку. Чтобы забить чужие звуки своими.

Он перевернул страницу. Семь лет. Рисунок собаки с одним глазом. «Моя собака умерла. Я сделал ей глаз, чтобы она могла меня видеть на небесах».

Девять лет. Ноты — впервые не рисунок, а музыка. Крошечная мелодия, записанная неуверенными каракулями. «Для бабушки. Она не слышит, но я хочу, чтобы она чувствовала».

Минхо смотрел на эти страницы и чувствовал, как что-то сдвигается внутри. Не только у Джисона есть голоса. Не только он слышит то, чего не должны слышать другие. Просто у Джисона это обернулось музыкой, а у него — болезнью.

— Я показываю это только тем, кого люблю, — сказал Джисон, закрывая блокнот. — Или тем, кто скоро станет любимым.

Минхо почувствовал, как сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так быстро, что зашумело в ушах.

— Мы знакомы всего четыре дня, — сказал он.

— А я быстро привязываюсь, — ответил Джисон без тени стеснения. — Это тоже странность. Я знаю. Мне говорили, что это нездорово. Но когда видишь человека, который проходит через то, через что проходил ты сам — пусть и по-другому, пусть с другими звуками в голове — ты просто… узнаёшь его. Как родного.

Минхо смотрел в пол. Линолеум был серым, с чёрными вкраплениями, и если долго смотреть, они начинали двигаться.

— Я боюсь, — сказал он снова.

— Чего на этот раз?

— Что ты уйдёшь. Когда поймёшь, насколько это тяжело — быть рядом со мной. Что таблетки не всегда помогают. Что иногда я не могу встать с кровати. Что я могу тебя ударить, если ты подойдёшь слишком близко во время приступа. Это всё очень страшно, Джисон. Ты не представляешь.

Джисон повернулся к нему. Взял его подбородок двумя пальцами — осторожно, как будто Минхо был сделан из стекла — и повернул его лицо к себе.

— А ты не представляешь, — сказал он тихо, — как мало меня можно напугать. Я вырос в доме, где отец кричал так, что стёкла дрожали. Я видел, как мать уходила в себя на три дня, потому что кто-то сказал ей что-то обидное. Я знаю, что такое, когда твой мозг — твой враг. Может, не в том смысле, как у тебя. Но враг. Поэтому я не боюсь. Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь.

Минхо смотрел в его глаза. Карие, как корица. Тёплые, как какао. В них не было жалости, не было любопытства, не было страха. Было что-то другое — что-то, для чего у Минхо не было названия.

— Позволю, — сказал он.

Джисон улыбнулся — и в этой улыбке не было солнца. В ней была ночь. Тёплая, укрывающая, как одеяло. Улыбка человека, который тоже много чего видел и всё равно решил быть добрым.

— Тогда, — сказал он, отпуская подбородок Минхо, — может, сыграем что-нибудь вместе? Я покажу тебе простую мелодию. Четыре ноты.

— Четыре? — Минхо вдруг улыбнулся — впервые не просто уголками губ, а чуть шире, почти по-настоящему. — Чётное число. Я люблю чётные.

— Я знаю, — сказал Джисон, вставая и протягивая руку. — Я заметил, когда ты считал ступеньки на лестнице.

Минхо взял его за руку. Пальцы переплелись — его, красные и шершавые, и Джисона, мягкие, с короткими ногтями, с маленькой родинкой на запястье.

Они сели за синтезатор вдвоём на один стул. Тесно, плечо к плечу, бёдра соприкасаются. Джисон положил свои руки на клавиши и показал: вот «до», вот «ми», вот «соль», вот «си». Все белые, все на расстоянии друг от друга.

— Это аккорд, — сказал он. — С-мажор, если по-умному. Нажми его.

Минхо нажал. Четыре клавиши. Чётное число. Звук наполнил комнату — полный, глубокий, как будто кто-то вздохнул после долгого молчания.

— Это ты, — сказал Джисон. — Так ты звучишь. Когда не боишься.

Минхо убрал руки с клавиш, положил их на колени. Плечо Джисона было тёплым, и он не отодвинулся.

— Я хочу попробовать, — сказал он. — Играть. Учиться. Не бояться.

— Я помогу, — ответил Джисон. — Но обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Если голоса станут слишком громкими — ты скажешь мне. Не будешь терпеть один.

Минхо кивнул. — Обещаю.

Они сидели в студии до вечера. Джисон показывал аккорды, Минхо запоминал их расположение — как формулы, как цвета, как маршруты на карте. Голоса молчали. Солнце за окном спускалось ниже, золотило стену, отражалось от экрана монитора. В 18:30 зажглась гирлянда с жёлтыми лампочками — Джисон включил её, потому что в студии стало темнеть.

В 19:15 Минхо сказал, что ему пора. Джисон кивнул, но не отпустил его руку — она всё ещё лежала на клавишах, а сверху — ладонь Джисона.

— Завтра воскресенье, — сказал Джисон. — Ты звонишь маме.

— Да.

— Тогда я не буду тебя звать. Отдохни. Поговори с ней. А в понедельник — увидимся.

Минхо кивнул. Встал, забрал свою кружку с кошачьей лапой — почему-то ему захотелось взять её с собой. Джисон не возражал.

В дверях Минхо остановился. Обернулся. Джисон сидел за синтезатором, подсвеченный жёлтыми лампочками, и смотрел на него с той самой улыбкой — тёплой, ночной, укрывающей.

— Джисон, — сказал Минхо.

— М?

— Спасибо. За сегодня.

Джисон кивнул, будто ничего особенного не случилось. Но когда Минхо вышел в коридор и закрыл за собой дверь, он услышал, как из-за неё зазвучала музыка. Та самая мелодия — четыре ноты. С-мажор.

Он шёл по коридору, не считая шагов, и внутри него звучал аккорд. Громко, чисто, заглушая всё остальное.

В воскресенье он позвонил матери в 11:00 утра, как и обещал. Говорили долго, почти час. Мать спрашивала про учёбу, про таблетки, про то, не холодно ли в квартире. Минхо ответил на всё, а в конце сказал:

— Мам, у меня есть друг. Его зовут Джисон. Он музыкант.

Мать помолчала. Потом спросила осторожно:

— Он знает?

— Знает.

— И как он отнёсся?

Минхо подумал. Вспомнил, как Джисон держал его за руку, не боясь крови на костяшках. Как показывал детские рисунки. Как говорил «я быстро привязываюсь».

— Нормально, — сказал он. — Он отнёсся нормально.

Мать заплакала. Тихо, чтобы он не слышал. Но Минхо услышал — он всегда слышал, когда мать плакала. Раньше это вызывало панику и желание проверить все замки в квартире. Сегодня он просто сказал:

— Всё хорошо, мам. Правда.

И впервые за долгое время он почти поверил в это сам.