Глава 3 "Ноты в темноте"
Четверг начался с того, что Минхо проснулся от собственного крика.
Было 4:12 утра — он успел заметить синие цифры на часах, прежде чем сознание захлестнуло остатками сна. Ему снилась клиника. Белые стены, коридор, который никогда не заканчивался, и медсестра с лицом без черт — только гладкая кожа там, где должны были быть глаза, нос, рот. Она шла за ним медленно, но неотступно, и голоса в голове кричали: «Не оборачивайся, не оборачивайся, не оборачивайся».
Он обернулся.
И проснулся с криком.
В квартире было темно. За окнами восьмого этажа район Хонде спал — только редкие фары проезжающих машин скользили по потолку, как прожекторы. Минхо сидел на кровати, прижимая ладони к ушам, потому что голоса не замолкали даже после пробуждения. Старый говорил что-то про медсестру — что она придёт, что она уже в подъезде, что он слышит её шаги на лестнице. Мальчик плакал — тонко, надрывно, как ребёнок, которому больно, а никто не приходит.
— Ты никому не нужен, — говорил Старый. — Тот парень со вчерашнего дня уже забыл о тебе. Ты для него просто эксперимент. Посмотреть, как шизофреник себя ведёт.
— Неправда, — прошептал Минхо в темноту. — Он другой.
— Он притворяется, — настаивал Старый. — Они все притворяются. Даже доктор Пак.
— Пожалуйста, — Мальчик перешёл на шёпот. — Пожалуйста, сделай что-нибудь. Я не хочу, чтобы она пришла.
Минхо встал. Ноги дрожали — дневная доза оланзапина уже выветрилась, а новую принимать было рано. Он дошёл до кухни, опираясь на стены, потому что пол казался зыбучим. Включил свет. Тусклый, через ночник — яркого он не выносил по утрам, слишком резко, слишком реально.
На столе лежал планшет. Минхо открыл его, пальцы скользили по экрану, промахиваясь мимо иконок. Он хотел набрать что-то, но не знал что. Кому? Зачем? Что сказать — «мне страшно»? Кому какое дело?
Но пальцы сами открыли чат в университетском мессенджере. Диалог с Хан Джисоном — пустой, они никогда не переписывались. Только вчера Джисон сказал: «Если что — пиши». Сказал легко, как говорят «до встречи» или «передай привет». Минхо не верил, что это всерьёз. Никто не говорит это всерьёз, когда речь идёт о шизофрении. Это этикет. Хорошие манеры.
Он смотрел на пустой экран десять минут. Голоса становились громче.
И написал: «Мне страшно».
4:27 утра.
Ответ пришёл через четырнадцать секунд.
«Я здесь. Что случилось?»
Минхо уставился на экран. Четырнадцать секунд. В четыре двадцать семь утра. Кто не спит в четыре двадцать семь утра? Кто вообще отвечает на сообщения от почти незнакомого человека с такой скоростью?
Он написал: «Кошмар приснился. Голоса громкие».
«Ты принял таблетки?»
«Утренние ещё рано. Только в 7».
«А ночные?»
«В 11».
«Сколько сейчас?»
«4:30».
«Прими половинку риса. Не жди до утра. Твоя нормальность важнее расписания».
Минхо замер. Голоса стихли на секунду — удивлённо, будто не ожидали, что кто-то знает название его лекарств. Откуда Джисон знает про рисп? Он не говорил. Или говорил? Вчера, в студии, когда Джисон спросил про лечение — он ответил: «Рисп и олан». Но чтобы запомнить… чтобы помнить через двенадцать часов…
Он встал, подошёл к аптечке. Достал блистер. Маленькая розовая таблетка — половинка. Проглотил с водой из-под крана. Не проверил фильтр. Не вспомнил про фильтр.
Вернулся к телефону.
«Принял».
«Молодец. Посиди в тишине. Или включи белый шум, как ты делаешь в аудитории».
«Откуда ты знаешь про белый шум?»
«Видел сегодня вчера. У тебя в ушах были наушники, когда профессор вошёл, а я сидел сзади. Я не слепой».
Минхо не знал, что ответить. Он никогда не думал, что кто-то замечает такие мелочи. Люди обычно не замечают. Или замечают, но делают вид, что нет. Джисон замечал. И не делал вид.
«Ты сейчас дома?» — спросил Джисон через минуту.
«Да».
«Один?»
«Да».
«Хочешь, я приеду?»
Минхо посмотрел на время. 4:35. Откуда Джисона — он не знал, где живёт Джисон. Но даже если рядом — полчаса, час. Ради чего? Ради того, чтобы посидеть рядом с человеком, которого он знает всего два дня?
«Не надо», — написал Минхо.
«Ладно. Тогда я с тобой здесь. Расскажи мне что-нибудь».
«Про что?»
«Например, почему ты выбрал дизайн».
Минхо сел на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене. Телефон грел ладонь. Странно было писать кому-то в четыре утра о чём-то обычном. Но голоса затихали. Половина рисперидона начала работать, и Старый перешёл на невнятное бормотание где-то на задворках сознания.
«Потому что можно создавать порядок из хаоса», — написал он.
«Это звучит как суперсила».
«Иногда мне так и кажется. А иногда кажется, что это болезнь маскируется под талант».
«А если и то и другое сразу?»
Минхо подумал. Написал: «Не знаю. Не думал».
«Подумай. А я пока сыграю тебе одну вещь».
Джисон сбросил голосовое сообщение — длиной в сорок восемь секунд. Минхо боялся его открывать. Голоса в телефоне — это вообще плохая идея, иногда ему казалось, что из динамика тоже могут заговорить Старый и Мальчик. Но он открыл.
Там была музыка. Клавиши, и никаких слов — просто мелодия. Медленная, чуть грустная, но не безнадёжная. Как разговор с кем-то, кто не обещает сделать всё лучше, но готов слушать столько, сколько нужно. Минхо слушал этот кусочек раз за разом. Четыре раза. Шесть. Восемь.
«Нравится?» — спросил Джисон, когда Минхо написал, что прослушал в седьмой раз.
«Да».
«Эта мелодия для тебя. Я придумал её сегодня ночью. Не мог уснуть — и вот».
Минхо перечитал сообщение три раза. Сегодня ночью. Джисон тоже не спал. И вместо того, чтобы лежать и считать овец или прокручивать в голове тревожные мысли, он сочинил мелодию. Для него. Для Минхо.
«Спасибо», — написал он. Слово было маленьким, слишком маленьким для всего, что он чувствовал.
«Не за что. А теперь попробуй поспать ещё пару часов. У тебя завтра — уже сегодня — первый семинар в 10. Не проспи».
«Я не сплю».
«Попробуй. Я здесь на связи».
Минхо не лёг в кровать. Он остался сидеть на полу в коридоре, прислонившись к стене, и слушал мелодию снова и снова. В 6:15 он принял утренние таблетки — вовремя, без напоминания. В 7:00 встал, умылся, оделся. В 7:03 вышел из квартиры.
Джисон написал в 7:30: «Как спалось?»
«Я не спал. Но было не страшно».
«Прогресс».
Минхо улыбнулся — коротко, одними уголками губ. В метро он сел на то же место — у двери. Сосчитал людей в вагоне: пятнадцать. Нечётное. Плохо. Он зажмурился, открыл глаза — вошёл ещё один человек. Шестнадцать. Хорошо.
Мысль о том, что он может сделать число чётным силой своего внимания, была иррациональной. Но иррациональность была частью его жизни. Как дыхание.
Он вышел на станции «Университет искусств» в 8:01. Профессор Кан начал лекцию ровно в 9:00. Типографика, снова. Минхо сидел на своём месте — у окна, крайний ряд — и не мог сосредоточиться. Не потому, что голосили голоса. А потому, что в голове крутилась мелодия. Та самая, сорок восемь секунд, клавиши, тишина между нотами.
После лекции, в 10:30, он пошёл в студию Джисона. Шёл быстро, почти бежал — и поймал себя на мысли, что не считает плитки. Стыки линолеума. Шаги. Углы.
Он остановился на лестнице между вторым и третьим этажом. Серые стены, запах краски, чужие голоса сверху. Пальцы дрожали, но не от страха.
— Ты бежишь к нему, как собачка, — сказал Старый. — Жалко смотреть.
— Он прав, — добавил Мальчик, но как-то неуверенно. — Ты слишком много ему рассказал. Теперь он знает, как тебя сломать.
Минхо закрыл глаза. Вдох. Четыре. Задержать. Семь. Выдохнуть. Восемь. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня он идёт в студию. Сегодня он сделает то, что хочет, а не то, что говорят голоса.
Он вошёл без стука. Дверь была приоткрыта, и внутри звучала музыка — та самая мелодия, которую Джисон прислал ночью. Только теперь она была полнее, с басами и лёгким битом. Джисон сидел за клавишами, в наушниках, и не слышал, как Минхо вошёл.
Минхо стоял в дверях и смотрел. Солнечный свет — да, сегодня наконец выглянуло солнце, октябрьское, низкое, золотое — падал на плечи Джисона, на его пальцы, бегающие по клавишам, на чашку кофе, оставленную на мониторе. И в этом свете Джисон был не просто человеком. Он был чем-то вроде доказательства того, что мир не всегда серый.
Джисон заметил его через несколько секунд. Снял наушники, улыбнулся:
— Ты рано. Я думал, ты придёшь в два.
— Лекция закончилась. Я не знал, куда идти.
На самом деле он знал. Знал с той самой минуты, как вышел из аудитории. Ноги сами принесли его сюда, на четвёртый этаж, к двери с наклейкой-котиком.
— Садись, — Джисон кивнул на диван. — Я как раз хотел показать тебе кое-что.
Минхо сел. Не на край, как вчера, а чуть ближе к середине. Рюкзак поставил не на колени, а рядом, на пол.
— Помнишь вчерашнюю идею про цветовую навигацию? — Джисон развернул ноутбук. — Я подумал: а что, если сделать не просто цвета, а ещё и текстуры. Для тактильного восприятия. Например, зелёный — гладкий. Жёлтый — шершавый. Красный — колючий.
— Колючий — это плохо, — сказал Минхо. — Колючий вызывает раздражение.
— А что вместо колючего?
— Мягкий. Красный — мягкий. Чтобы человек знал: если стало страшно, нужно искать мягкое. Мягкое успокаивает.
Джисон посмотрел на него с тем же внимательным, чуть наклонённым взглядом. — Ты говоришь о себе.
— Я говорю о том, что знаю.
— Это одно и то же.
Минхо не ответил. Джисон не настаивал. Он просто кивнул и начал набрасывать в графическом редакторе цветовые квадраты — зелёный гладкий, жёлтый шершавый, красный мягкий. Рядом добавил синий — прохладный, и белый — пустой, нейтральный.
— А зачем белый? — спросил Минхо.
— Пустота. Место, где можно отдохнуть от всех цветов. Как комната без стимулов.
Минхо подумал о больничной палате. Белые стены, белый потолок, белая простынь. Там было не отдохнуть. Там было пусто в самом страшном смысле этого слова.
— Белый не подходит, — сказал он.
Джисон не спросил «почему». Просто стёр белый квадрат и добавил вместо него серый — мягкий, туманный, неопределённый.
— Серый подходит? — спросил он.
— Да.
Они работали до часу дня. Минхо забыл про голоса, про счёт, про проверки. Про всё, кроме зелёного, жёлтого, красного, синего и серого. В какой-то момент Джисон поставил чайник и заварил им обоим чай — зелёный, с жасмином. Минхо выпил полкружки, прежде чем заметил, что на дне плавает чаинка. Обычно это вызывало панику — загрязнение, бактерии, опасность. Сегодня он просто вылил остатки в раковину и налил новую порцию.
Джисон ничего не сказал. Но Минхо заметил, как он быстро глянул на его руки — на костяшки, которые сегодня почти не кровоточили.
— У тебя есть семья? — спросил Джисон, когда они раскладывали эскизы по папкам.
Минхо кивнул. — Мать в Пусане. Созваниваемся по воскресеньям.
— А отец?
— Умер, когда мне было восемнадцать.
Джисон кивнул, не делая из этого трагедию. Просто принял как факт.
— Я живу с бабушкой, — сказал он. — Родители в Тэджоне, работают. Мы видимся раз в месяц, если повезёт.
— Тебе не одиноко?
Джисон пожал плечами. — Иногда. Но я привык. И потом — у меня есть музыка. А теперь ещё и ты.
Сказал это так просто, будто они знакомы не два дня, а два года. Минхо почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Там, где обычно жил холод.
В 13:15 у Минхо началась вторая пара, а у Джисона — репетиция с группой. Они вышли из студии вместе, прошли по коридору до лестницы, и там, на площадке между третьим и четвёртым этажом, Джисон вдруг остановился.
— Слушай, — сказал он. — То, что ты сказал вчера — про шизофрению. Я подумал об этом.
Минхо замер. Сердце пропустило удар. Вот оно. Сейчас начнётся. Сейчас он скажет, что подумал и решил, что не готов к такой ответственности. Что лучше им не общаться. Что он желает Минхо всего хорошего.
— Я прочитал про это в интернете, — продолжил Джисон, и Минхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Там много страшного написано. Но я нашёл одну статью от людей, у которых это есть, и они говорили, что самое трудное — это когда другие начинают с тобой как с хрупким.
Он повернулся к Минхо, и в его карих глазах не было ни жалости, ни страха. Только твёрдость.
— Я не буду с тобой как с хрупким, — сказал Джисон. — Я буду с тобой как с обычным. Если ты не против.
Минхо смотрел на него и не мог дышать. Не от страха — от того, что это было именно то, что он хотел услышать всю свою жизнь. С тех пор как ему поставили диагноз. С тех пор как мать начала говорить с ним на цыпочках. С тех пор как друзья исчезли один за другим.
— Не против, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он думал.
Джисон улыбнулся — опять той солнечной улыбкой, от которой в коридоре стало светлее. — Отлично. Тогда в два часа на семинаре по навигации я сяду рядом с тобой. И ты не будешь сидеть один на заднем ряду у окна.
Он развернулся и побежал вверх по лестнице — на репетицию, оставив Минхо стоять на площадке. В руке Минхо всё ещё была кружка из студии — та самая, с отпечатком кошачьей лапы. Он не помнил, когда взял её с собой.
Он стоял и смотрел на лестницу, по которой только что убежал Джисон. Солнечный свет из окна падал на ступеньки, раскрашивая их в золотой.
В голове было тихо. Оба голоса молчали — удивлённые, притихшие, как будто они тоже не знали, что делать с человеком, который не боится.
Минхо сделал вдох. Выдох. Пошёл на семинар. Не посчитал шаги. Не проверил замки. Просто пошёл.
В аудитории Джисон уже сидел на третьем ряду, не у окна. Рядом с ним было пустое место.
— Я занял тебе место, — сказал он, когда Минхо вошёл.
Минхо сел рядом. Положил рюкзак под стул. Достал планшет. Руки не дрожали.
Профессор начал лекцию о визуальной иерархии. Джисон писал что-то в тетради, иногда поглядывая на Минхо. Не назойливо, а так — проверяя, всё ли в порядке. Минхо кивнул ему один раз, и Джисон успокоился.
После семинара они снова пошли в студию. Чай, рамён, музыка. В 18:30 Минхо сказал, что ему пора. Джисон кивнул.
— Завтра? — спросил он.
— Завтра.
Минхо вышел на улицу. Октябрьский вечер пах дымом из труб и жареными каштанами. Он достал телефон и написал матери: «Всё хорошо. Позвоню в воскресенье».
Ответ пришёл через минуту: «Сынок, я волнуюсь. Ты в последнее время был такой тихий».
Минхо подумал. Написал: «Всё правда хорошо. У меня появился друг. Он музыкант. Играет на клавишах».
Мать написала смайлик — первый за долгое время. И добавила: «Я рада. Береги себя».
Он убрал телефон в карман и пошёл к метро. Не считал плитки. Не проверял шаги. Шёл и смотрел на огни города, которые зажигались один за другим, как жёлтые лампочки на гирлянде в студии Джисона.
В голове звучала мелодия. Та самая, сорок восемь секунд.
Он напевал её под нос, и люди на улице не оборачивались. Потому что выглядело это так, будто обычный парень в серой толстовке напевает что-то под нос.
Впервые в жизни Минхо чувствовал себя обычным.
И это было страшно.
И это было прекрасно.