Голоса в пустоте "минсоны"

Четвертый этаж корпуса дизайна пах старой древесиной и типографской краской. Минхо знал этот запах с первого курса, но сегодня он казался резче — возможно, потому что горло сжималось от тревоги, и каждый вдох давался с трудом. Часы над дверью лифта показывали 14:17, когда он свернул в коридор, где располагались студенческие студии. Среда, конец октября. Дождь за окном наконец прекратился, но небо оставалось серым — таким плотным и низким, что казалось, до него можно дотянуться рукой.

Студия Джисона была в самом конце коридора, тридцать седьмая. Минхо шёл медленно, считая свои шаги. Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть. Не наступать на стыки линолеума. Двадцать семь. Он специально пришёл на тринадцать минут позже назначенного времени — не потому, что опаздывал, а потому что не мог заставить себя войти ровно в четырнадцать ноль-ноль. Круглое число пугало. Круглое число означало, что что-то начнётся. Что-то плохое.

— Он уже там, — сказал Старый. — Он ждёт тебя. И злится, что ты опоздал.

— Он позвал своих друзей, — добавил Мальчик, голос дрожал от волнения. — Они спрятались за дверью. Когда ты войдёшь, они выскочат и будут смеяться.

Минхо остановился перед дверью с табличкой «Хан Джисон, музыкальное отделение». Под табличкой был наклеен стикер с улыбающимся котиком. Минхо смотрел на этого котика и пытался вспомнить, как дышать. Вдох — четыре. Задержать — семь. Выдох — восемь.

Он постучал. Три удара — ни больше ни меньше. Дверь открылась почти сразу.

— Привет! — Джисон стоял на пороге, и в его руке была баночка кока-колы. Он выглядел так, будто только что проснулся — волосы торчали в разные стороны, свитер сполз с плеча. Но глаза улыбались. — Я уже думал, ты не придёшь. Заходи, заходи!

Минхо шагнул внутрь. И замер.

Студия была маленькой — метров пятнадцать, не больше. В углу стояла клавишная станция с двумя мониторами, на стенах висели нотные листы, постеры с джазовыми музыкантами и гирлянда с жёлтыми лампочками, которая горела, несмотря на дневной свет. На подоконнике — три пустых стакана из-под кофе и кактус в горшке в виде единорога. В воздухе пахло ванилью, старыми нотами и чем-то жареным — возможно, тем самым рамёном, который обещал Джисон.

Но главное — в студии никого не было. Только Джисон. Никаких спрятавшихся друзей. Никакой западни.

— Они вышли покурить, — прошептал Мальчик неуверенно. — Сейчас вернутся.

Минхо закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

— Тут уютно, — сказал он. Голос снова прозвучал чужим — скрипучим, как несмазанная дверь.

Джисон улыбнулся шире и кивнул на маленький диван у стены, заваленный подушками всех цветов радуги. — Садись. Я сейчас поставлю чайник. Или хочешь колу? У меня ещё есть.

— Вода, — ответил Минхо. Он сел на самый край дивана, почти на подлокотник, чтобы видеть дверь. Рюкзак поставил на колени — барьер.

Джисон заметил это движение, но ничего не сказал. Просто пожал плечами и скрылся за маленькой стойкой с раковиной и электрическим чайником. Пока вода закипала, он болтал о чём-то своём — о том, что профессор Кан явно не выспался, потому что назвал его Чонисоном; о том, что в столовой сегодня давали кимчи, похожее на прошлогоднее; о том, что его кот Сунток вчера стащил со стола рыбу и съел прямо на кровати. Минхо слушал краем уха. Голоса в голове тоже слушали — притихли, затаились, будто рассматривали нового человека через щёлочку.

— Держи, — Джисон поставил перед ним кружку. Белую, с отпечатком кошачьей лапы. — Только аккуратно, горячая. Я забыл купить бутилированную, это из-под крана, но у меня фильтр. Нормально.

Минхо взял кружку. Руки не дрожали — сейчас, во всяком случае. Он сделал маленький глоток. Вода была тёплой, почти горячей, с лёгким привкусом железа. Ничего страшного не случилось.

— Он отравит тебя, — сказал Старый скучающе. — Подожди до вечера.

— Так, — Джисон сел на пол, скрестив ноги, и достал из рюкзака потрёпанный ноутбук. — Давай посмотрим, что за проект. Профессор сказал что-то про городскую среду и визуальную навигацию, я не очень понял.

Минхо поставил кружку на подлокотник. Достал свой планшет. — Тема — «Невидимые маршруты». Нужно разработать систему знаков для людей с ментальными особенностями. Чтобы они могли ориентироваться в городе без стресса.

Джисон поднял брови. — Серьёзно? Вау. Это… неожиданно для Кана. Я думал, он заставит нас делать очередной плакат про экологию.

— Он сказал, что тема важная, — Минхо говорил ровно, стараясь не смотреть в глаза. Вместо этого он смотрел на клавиши Джисона — чёрные и белые, восемьдесят восемь штук. Красивое число. — И что у нас есть три недели.

— Три недели — это норм. — Джисон открыл ноутбук, экран засветился голубоватым светом. — Слушай, а у тебя есть какие-то идеи? Ты же дизайнер. Я в этом полный ноль, честно. Я кнопки в фотошопе найти не могу.

Минхо молчал несколько секунд. В голове было шумно — Старый и Мальчик перешёптывались, обсуждая, как лучше высмеять каждое его слово. Но он уже привык делать вид, что их нет. Доктор Пак называла это «техникой фонового шума».

— Можно сделать систему цвета, — сказал он наконец. — Например, разные уровни тревоги маркируются разными цветами. Зелёный — спокойно. Жёлтый — будь внимателен. Красный — лучше уйти.

Джисон перестал стучать по клавишам и посмотрел на него. Внимательно. Не как на диковинку — как на человека, который только что сказал что-то важное.

— Ты говоришь про себя, да? — спросил он тихо.

В студии стало очень тихо. Даже чайник остыл и перестал попискивать. Минхо почувствовал, как по спине пробежал холод — тот самый холод, который всегда приходил перед паникой.

— Уходи, — сказал Мальчик испуганно. — Он раскусил тебя. Сейчас он начнёт задавать вопросы. Он будет копаться в твоей голове.

— Я говорю про людей, которым это нужно, — ответил Минхо, отводя взгляд. Теперь он смотрел на кактус в горшке-единороге. Кактус был безопасным. Кактус не задавал вопросов.

— А ты сам знаешь таких людей? — Джисон не настаивал, не давил. Спрашивал так, будто интересовался погодой.

Минхо молчал. Семь секунд. Двенадцать. Двадцать.

— Да, — сказал он на двадцать первой секунде.

Джисон кивнул. — Ясно. — И больше ничего не спросил. Просто развернул ноутбук к Минхо: — Смотри, я тут набросал несколько звуковых дорожек для фона. Если мы делаем визуальную навигацию, может, добавить ещё и аудио? Чтобы человек мог не только видеть, но и слышать маршрут.

Минхо выдохнул. Не вздохнул облегчения — выдохнул. Потому что Джисон не стал лезть в душу с лопатой. Он просто принял факт и пошёл дальше. Никто никогда так не делал. Даже доктор Пак задавала уточняющие вопросы — это была её работа. А Джисон… Джисон просто открыл дверь и оставил её открытой. Заходить или нет — решать Минхо.

Они проработали около часа. Минхо показывал эскизы — грубые, набросанные на планшете прошлой ночью, когда не мог спать из-за голосов. Джисон включал разные мелодии, спрашивал, какие звуки успокаивают, а какие раздражают. В какой-то момент Минхо поймал себя на том, что его плечи расслабились. Он сидел не на краю дивана, а чуть глубже. Рюкзак всё ещё был на коленях, но уже не как баррикада, а просто как рюкзак.

— Слушай, — сказал Джисон, откидываясь на спинку стула. — А ты голоден? Я обещал рамён.

— Не обязательно, — ответил Минхо автоматически. — Я не…

— Не бери от него ничего, — перебил Старый. — Потом будет шантажировать.

— Я хочу рамён, — перебил Старого уже сам Минхо, вслух. И сам удивился тому, что сказал.

Джисон поднял бровь, но снова ничего не спросил. Встал, достал из шкафчика две упаковки рамёна, поставил ещё одну кастрюльку на небольшую электроплитку. — У меня тут небольшой склад еды, — объяснил он, кивая на шкаф. — Я иногда ночую в студии, когда работа затягивается. А по ночам тут жутко холодно, поэтому заначка — святое.

Пока вода закипала, Джисон снова заговорил — о том, как поступил на музыкальное отделение, хотя родители хотели, чтобы он стал юристом. О том, как написал свою первую песню в шестнадцать лет, она была ужасной, но он до сих пор помнит каждую строчку. О том, что боится высоты и что однажды на аттракционе в Тэгу его вырвало прямо на соседа.

Минхо слушал и не понимал, как можно рассказывать о себе так легко. С таким же лёгким, как открывают окно, чтобы проветрить комнату.

Рамён получился вкусным — острым, почти до слёз. Минхо ел медленно, маленькими кусочками лапши, проверяя, не изменился ли вкус после каждой ложки. Не изменился. Джисон ел в три раза быстрее и успел вытереть рот рукавом, прежде чем Минхо съел половину.

— У тебя руки, — вдруг сказал Джисон, глядя на пальцы Минхо.

Минхо замер. Кусок лапши повис на палочках.

— Костяшки красные, — продолжил Джисон. — Похоже на экзему. У меня тоже было такое, когда я переволновался перед вступительными экзаменами.

Минхо посмотрел на свои руки. Кожа на костяшках была сухой, потрескавшейся, в некоторых местах — кровавые трещины. Он не заметил, когда начал сдирать её снова. Наверное, вчера вечером. Или сегодня утром после душа, когда Старый приказал тереть, пока не почувствуешь чистоту.

— Это не экзема, — сказал Минхо. И удивился собственным словам ещё раз. Зачем он говорит это? Зачем он говорит что-то?

Джисон ждал. Не требовал. Просто смотрел — теми же карими глазами, что и вчера, и ждал.

— У меня расстройство, — выговорил Минхо. Слова прозвучали глухо, почти беззвучно. Он сказал это всего несколько раз в жизни — доктору Пак, матери после госпитализации, медсестре в клинике. Никогда — студенту с волосами цвета пшеницы и улыбкой, похожей на солнце.

— Какое? — спросил Джисон так же спокойно, как спрашивают «какой у тебя любимый цвет?».

Минхо посмотрел в окно. За стеклом серело небо, и на подоконнике кактус-единорог отбрасывал смешную тень, похожую на маленькую корону.

— Шизофрения, — сказал он.

И сразу пожалел.

Сейчас начнётся. Сейчас Джисон побледнеет, отодвинется, скажет что-то вроде «Ох, мне очень жаль» или «Но ты выглядишь нормально» (самая ненавистная фраза — выглядишь нормально, будто шизофрения должна быть видна невооружённым глазом, как перелом). Сейчас он найдёт повод уйти — забытый разговор, важный звонок, срочное дело.

— Я же говорил, — прошептал Старый с удовлетворением. — Ты идиот. Теперь он расскажет всем. Ты останешься один.

Джисон положил палочки на край тарелки. Наклонил голову чуть вбок, как щенок, который услышал новый звук. Молчал несколько секунд — для Минхо эти секунды растянулись в часы.

— А ты принимаешь лекарства? — спросил он наконец.

Минхо моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, что Старый замолчал на полуслове.

— Да. Рисп и ола. (Оригинальные названия таблеток изменены)

— Помогают?

— Не всегда.

— А голоса — они у тебя есть? — В голосе Джисона не было любопытства. Только ровное, будничное внимание. Как будто он спрашивал, включён ли чайник.

Минхо кивнул. — Два. Мужской и детский. Ещё тени по углам иногда.

— Слушай, — Джисон подобрал колени к подбородку и обхватил их руками. — Я не буду говорить, что всё понимаю. Я не понимаю. И не буду говорить, что всё будет хорошо — потому что я не знаю. Но если тебе когда-нибудь понадобится, чтобы кто-то просто посидел рядом и не задавал тупых вопросов… я могу.

Минхо смотрел на него. В горле встал ком — большой, колючий, невыносимый. Он не плакал уже два года, с того самого дня в клинике, когда мать сказала, что всё наладится, а он знал, что не наладится. Но сейчас к глазам подступило что-то горячее и незнакомое.

— Почему ты не боишься? — спросил он, и голос дрогнул.

Джисон пожал плечами. — А чего бояться? Ты же не монстр. Ты просто человек, у которого тяжёлое заболевание. Как диабет. Только в голове.

Минхо хотел возразить, что это не так — что шизофрения не похожа на диабет, что она страшнее, грязнее, что люди отворачиваются, потому что боятся не самой болезни, а того, что за ней стоит — непредсказуемости, странности, «а что, если он выкинет что-то?» Но он не успел.

Джисон встал, подошёл к нему и протянул руку. Просто протянул — открытую ладонь, с чистыми короткими ногтями и маленькой родинкой на запястье.

— Давай руку, — сказал он.

Минхо смотрел на эту ладонь и не двигался. В голове орали оба голоса — Старый требовал не поддаваться, Мальчик умолял убежать, пока не поздно. Но был ещё третий голос — очень тихий, почти неслышный. Голос самого Минхо, тот самый, что пытался пробиться сквозь шум много лет.

А что, если попробовать? — спросил третий голос. — Что, если он не укусит?

Минхо медленно, очень медленно поднял свою руку. Пальцы дрожали — крупной, видимой дрожью. Джисон не стал ждать. Он сам взял его ладонь — осторожно, как берут испуганного зверька, — и положил себе на колено, а сверху накрыл своей второй рукой.

— Вот, — сказал Джисон. — Ты не один. Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь.

И Минхо заплакал. Не красиво — не так, как плачут в кино, с одной слезой, катящейся по щеке. Нет, он зарыдал — громко, судорожно, всем телом, уткнувшись лицо в сгиб локтя, потому что не мог позволить себе плакать на людях, даже если этот человек только что сказал самые важные слова в его жизни.

Джисон не обнял его. Не потрепал по голове. Не сказал «всё будет хорошо». Он просто сидел рядом и держал его за руку. Держал крепко, но не больно. Держал так, будто это было самым обычным делом — держать за руку того, кто сломался от одного простого жеста.

На стене тикали часы. Чайник снова закипел и выключился. За окном начало темнеть — октябрьский день был коротким и скупым на свет. В какой-то момент Джисон щёлкнул выключателем, и гирлянда с жёлтыми лампочками зажглась — мелкие тёплые огоньки, похожие на светлячков.

Минхо плакал, наверное, минут десять. Может, пятнадцать. Он потерял счёт — и это было странное, непривычное чувство. Потерять счёт. Потерять контроль. Позволить себе быть просто комком нервов и слёз, а не собранным механизмом, который каждую секунду следит за собой, потому что если не следить — то всё.

Когда слёзы закончились, он вытер лицо рукавом толстовки. Джисон всё так же держал его за руку.

— Прости, — хрипло сказал Минхо.

— За что? — удивился Джисон.

— За это. За то, что вот так. Мы едва знакомы.

— А, — Джисон улыбнулся, и в полумраке студии, освещённой только жёлтыми лампочками, его улыбка была похожа на ту самую первую улыбку — солнечную, сквозь тучи. — Не извиняйся. Я люблю помогать. Это эгоистично, на самом деле. Мне самому становится легче, когда я помогаю другим.

Минхо не поверил, но не стал спорить.

Они сидели ещё около часа. Джисон играл на клавишах — тихо, почти шёпотом, какие-то меланхоличные аккорды, которые убаюкивали голоса. Старый замолчал первым, через двадцать минут. Мальчик продержался дольше, но к концу часа и он стих, оставив Минхо в непривычной, почти пугающей тишине.

В 17:45 Минхо сказал, что ему пора. Джисон не стал уговаривать остаться, не спросил, почему — просто кивнул.

— Завтра в это же время? — спросил он, когда Минхо уже стоял в дверях.

Минхо обернулся. Комната за спиной Джисона была маленькой, тесной, заваленной нотами и дисками. Кактус-единорог на подоконнике в темноте казался фантастическим существом. Гирлянда всё ещё горела.

— Завтра, — сказал Минхо. — В это же время.

Он вышел в коридор и пошёл к выходу. Шаги отдавались эхом от стен. Четырнадцать шагов до поворота, двадцать три — до лестницы. Но сегодня он не считал. Или считал, но не нарочно. Просто шёл — и впервые за долгое время не боялся того, кто идёт сзади.

На улице зажглись фонари. Октябрьский вечер пах мокрым асфальтом и жареным бататом из ларька на углу. Минхо достал телефон — ни одного сообщения. Он набрал номер матери, но сбросил на втором гудке. Не сейчас. Сейчас он ещё не готов говорить. Сейчас он просто хотел дойти до дома, лечь на кровать и пережить этот день заново — от начала до конца. Каждую секунду, каждое слово, каждую ноту с клавиш, каждую жёлтую лампочку на гирлянде.

Он шёл и улыбался. Впервые за полгода. Не широко, не открыто — просто уголки губ сами поползли вверх, и он не стал их останавливать.

Завтра, — подумал он. — Завтра будет ещё один день.

И это не звучало как угроза.