Голоса в пустоте "минсоны"

Серый бетонный потолок с трещиной. Минхо смотрел на неё уже несколько минут — с тех пор как открыл глаза. В комнате было темно, только цифры на электронных часах у кровати горели холодным синим: 5:47. Вторник, конец октября. За окном восьмого этажа район Хонде только начинал просыпаться: где-то вдалеке проехал грузовик, хлопнула дверь подъезда.

Пробуждение не было плавным. Никогда. Резкий щелчок выключателем — и сознание включилось на полную мощность, без подготовки, без сладкой неги первых минут. Минхо лежал на спине, одеяло сбилось в комок у ног. Он не двигался. Потому что если пошевелиться, голоса поймут, что он проснулся.

— Ты снова не выключил газ, — сказал кто-то у левого уха.

Минхо не повернул голову. Голос был низким, с хрипотцой, как у старого актёра, который курит по три пачки в день. Минхо называл его Старый в своей голове — так было проще. Проще относиться к нему как к соседу, а не как к хозяину. Старый появился три года назад, сразу после переезда в эту квартиру. Сначала он просто комментировал: «Ты уронил ложку», «Зачем ты надел синюю рубашку?». Потом начал приказывать — проверять замки семь раз, не наступать на стыки плитки, мыть руки до крови.

Минхо сел на кровать. Тело ломило — побочный эффект от рисп, который он проглотил перед сном, записав горстью воды из стакана на тумбочке. Тяжесть в мышцах, будто к костям привязали свинцовые гири. Он включил ночник — тусклый тёплый свет, который не создавал теней. Потому что в тенях иногда двигалось то, чего не могло быть. Часы показывали 5:51.

— Ты забыл принять таблетки вчера утром, — голос теперь звучал справа, выше, почти детский. Мальчик. Мальчик всегда паниковал, говорил быстро и громко. — Всё начнётся снова. Ты слышишь? Они идут.

Вдох. Четыре секунды. Задержать. Семь. Выдохнуть. Восемь. Доктор Пак научила его этому в кабинете на пятом этаже больницы Сеульского национального университета. Белые стены, плакат с дыхательными упражнениями, запах антисептика. «Голоса — это не враги, — говорила она спокойным голосом человека, который видел сотни таких, как он. — Это погода. От погоды не убежишь. Ты просто надеваешь нужную одежду и идёшь дальше».

Он надел серую толстовку, натянул капюшон. Иногда ему казалось, что кто-то дышит ему в затылок, и капюшон создавал барьер. Помогало не всегда.

На кухне было холодно. Минхо не включал отопление с прошлой недели — в стенах, как ему чудилось, кто-то жил, и тепло только ускоряло их размножение. Иррационально. Он знал. Но знание не отменяло страха. За окном занимался серый октябрьский рассвет, дождь мелко брызгал по стеклу. 6:10.

Чайник. Конфорка. Повернуть ручку. Раз. Огонь есть. Два. Проверить ещё раз. Три. Четыре — теперь уже компульсивно, потому что Мальчик зашептал: «А вдруг газ пойдёт, а огонь погаснет? Взрыв. Ты убьёшь весь дом». Пять. Минхо убрал руку. Кофе растворимый — никаких турок, слишком много шагов. Тофу из холодильника отрезать кусок, положить в миску. Не ровно? Переложить. Тофу треснул. Не идеально.

— Съешь, — сказал Старый. — Всё равно ты никчёмный. Даже тофу не можешь нарезать.

6:42. Он проглотил утренние таблетки — оланзапин, две маленькие белые таблетки. Выход из квартиры ровно в 7:03. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Потому что если нарушить время, что-то пойдёт не так — он не мог объяснить почему, просто знал. Чувствовал кожей, костями, каждой клеткой.

В лифте он встал спиной к стене, лицом к дверям. Чтобы видеть всё пространство. Никто не мог подойти сзади. В зеркальном потолке отразился он сам — двадцать три года, а выглядит на тридцать пять. Под глазами тени, будто кто-то углём нарисовал две глубокие впадины. Бледная кожа, потрескавшиеся губы.

— Ты страшный, — сказал Мальчик. — Никто не захочет на тебя смотреть.

Двери открылись. Первый этаж, серо-белый кафельный пол. Девять плиток до выхода. Не наступать на швы. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять. На улице моросило — октябрьская изморось, которая пробирает до костей быстрее ливня. Минхо поднял капюшон. До метро восемь минут ходьбы. 7:11.

— Слева через три шага человек в синем. Он смотрит на тебя. Он знает.

Минхо достал телефон, сделал вид, что читает сообщения. Краем глаза увидел мужчину в синей куртке — тот разговаривал по телефону, улыбался, смотрел прямо перед собой. Не на Минхо.

— Он притворяется, — прошептал Мальчик. — Они все притворяются.

Минхо ускорил шаг. 7:19. Эскалатор вниз, станция метро Хонде-ипку. Поезд пришёл через минуту — хорошо, чётное число успокаивало. Он сел у двери, чтобы при необходимости быстро выйти. В вагоне было двенадцать человек — делится на два, на три, на четыре, на шесть. Правильное число. Напротив — девушка в розовых наушниках. Она качала головой в ритме музыки, закрыв глаза. Минхо завидовал ей с такой острой тоской, что заболело под рёбрами. Просто слушать музыку. Без голосов, без проверок, без страха, что если моргнуть неправильно, то завтра умрёт кто-то из близких.

— Ты никогда не будешь таким, как она, — сказал Старый почти ласково. — Ты сломан. С самого рождения. Мать знала, поэтому и ушла.

Мать не уходила. Мать жила в Пусане, они созванивались каждое воскресенье. Но голос звучал так убедительно, что на секунду Минхо поверил. Всегда. Каждый раз. Эта секунда была самой страшной. Он закрыл глаза и начал считать вагоны — мысленно представлял каждый, проходил по ним от первого до последнего. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. На десятом открыл глаза. Голоса стихли до шёпота. 7:46.

На платформе станции «Университет искусств» он вышел первым. Толпа, шум, эхо шагов под высоким потолком. Минхо опустил голову и снова считал плитки. Выход на поверхность. 8:03. Сеульский университет искусств, корпус дизайна — серое здание с большими окнами, построенное в конце девяностых. Он знал каждую ступеньку на крыльце, каждый подъезд, каждую трещину в асфальте перед входом. Второй курс, специальность «Коммуникационный дизайн». Болезнь началась в восемнадцать, через три месяца после смерти отца — не из-за смерти, но она стала спусковым крючком. Или ему казалось, что она стала. Доктор Пак говорила, что причин всегда несколько, и искать одну бессмысленно.

Аудитория 201 на втором этаже, дверь с номером, выведенным чёрной краской по металлу. Минхо вошёл за пять минут до звонка — 8:55. Занял место у окна, крайний ряд, чтобы видеть дверь и чтобы никто не мог сесть сзади. В аудитории было человек двадцать, шум, гул голосов. Настоящих, не из головы. Минхо надел наушники и включил белый шум — звук работающей вытяжки. Без музыки, без песен. Только ровное «шшшшшшш», которое перекрывало всё вокруг.

Вошёл преподаватель — профессор Кан, мужчина под шестьдесят с бородой и вечно недовольным лицом. Начал лекцию о типографике. Минхо пытался слушать, но слова тонули в шуме.

— Он говорит о тебе, — прошептал Мальчик. — Посмотри на доску. Там написано твоё имя.

Минхо посмотрел. Доска была белой, формулы золотого сечения, модулор Ле Корбюзье. Никакого имени.

— Ты просто не умеешь читать, — добавил Старый. — Ты тупой. Все это знают. Зачем ты пришёл сюда?

Минхо сжал ручку так, что побелели костяшки. Он хотел встать и уйти. Уйти в туалет, закрыться в кабинке, сесть на пол и ждать, пока голоса устанут. Но доктор Пак сказала однажды в своём кабинете: «Если ты убежишь из-за голоса, он победит. Ты должен доказывать ему — и себе — что ты здесь хозяин». 9:17. Он остался.

В конце лекции, когда часы показывали 10:30, профессор Кан объявил о групповом проекте. — Вы делитесь на пары по моему списку, — сказал он, поправляя очки. — Без возражений.

Минхо знал, что будет дальше. Люди не хотели работать с ним. Он был странным — никогда не здоровался первым, избегал зрительного контакта, носил капюшон даже в помещении. В прошлом семестре он делал проект один, потому что никто не вызвался.

— Ли Минхо и… Хан Джисон, — прочитал профессор.

Минхо поднял глаза. С другого конца аудитории поднял голову парень — маленький ростом, в огромном свитере цвета горчицы. Волосы цвета спелой пшеницы падали на лоб, а лицо, казалось, всё время улыбалось — даже когда не улыбалось. Хан Джисон. Минхо знал его — вернее, знал о нём. Джисон учился на музыкальном отделении, сочинял песни, иногда играл в коридоре на портативной клавиатуре. Его все любили. Он был из тех людей, которые светятся изнутри, даже когда ничего не делают.

— Он тебя ненавидит, — сказал Мальчик радостно, почти торжествующе. — Посмотри, как он на тебя смотрит. Ему противно.

Джисон смотрел с любопытством. Без страха, без отвращения. Просто заинтересованно, как смотрят на незнакомый объект, который хочется изучить. 10:33.

После лекции Минхо собирал вещи медленно — чтобы дать толпе рассеяться. Ручка в рюкзак, тетрадь в рюкзак, наушники в карман. Но когда он поднял голову, Джисон стоял перед ним. Подошёл так тихо, что Минхо не услышал шагов.

— Привет, — сказал Джисон просто. Голос был живым, тёплым, как какао в декабре. — Ты Минхо, да? Я видел твои работы на прошлой выставке. Тот плакат про городское одиночество — это было сильно.

Минхо не знал, что ответить. Он всегда терялся, когда кто-то говорил с ним без скрытого подтекста. Голоса молчали — удивлённо, будто тоже не ожидали такого поворота. Тишина в голове длилась уже целых семь секунд. Он почти забыл, каково это — когда внутри ничего нет. Пустота была благословением.

— Спасибо, — выдавил он. Голос скрипнул — он не разговаривал вслух почти три дня, только с голосами, а они не в счёт.

Джисон присел на край парты, рядом с Минхо. Слишком близко по меркам безопасности — Минхо мог пересчитать ресницы на его глазах, если бы захотел. Тепло его тела, запах кофе и ванили. Минхо внутренне сжался, как пружина, но не отодвинулся. Не смог. Или не захотел.

— Слушай, — Джисон улыбнулся, и от этой улыбки в аудитории стало светлее, хотя за окнами всё так же моросил дождь. — У меня студия на четвёртом этаже. Может, встретимся там завтра после пар и подумаем над проектом? Я угощу тебя рамёном.

— Он смеётся над тобой, — прошептал Старый. — Он приведёт своих друзей, и они будут показывать на тебя пальцами.

Минхо посмотрел в глаза Джисона. Карие, как корица. Тёплые. Без насмешки, без жалости. Просто смотрели. Ждали.

— Хорошо, — сказал Минхо. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Джисон улыбнулся шире — и это было похоже на солнце, пробившееся сквозь октябрьские тучи после недели дождя. — Отлично. Тогда до завтра, партнёр.

Он легко похлопал Минхо по плечу и вышел, оставив после себя запах кофе и ванили. Минхо сидел неподвижно ещё несколько минут, глядя на дверь, которая качнулась и медленно закрылась. 10:41. Голоса молчали. Тишина была такой непривычной, что звенело в ушах.

Они не молчат, — подумал он. — Они просто ждут.

Но в груди, под рёбрами, что-то дрогнуло. Не надежда — нет, надежда была опасной, доктор Пак говорила, что надежда без плана — это приглашение для разочарования. Просто лёгкое движение, как трепыхание бабочки в банке. Трепыхание, которого не должно было быть.

Минхо встал, застегнул рюкзак и вышел в коридор. 10:44. В коридоре было людно — студенты переговаривались, смеялись, обменивались планами на вечер. Он опустил голову и пошёл к выходу, считая плитки. Чёрные квадраты, белые квадраты. Один, два, три, четыре, пять. До выхода оставалось сорок три шага. Он не наступал на стыки.

Он не знал, что завтрашний день перевернёт всё. Не знал, что в студии на четвёртом этаже, среди клавиш и нотных листов, он впервые за два года скажет кому-то правду — не доктору Пак в белом кабинете с запахом антисептика, а живому человеку с глазами цвета корицы. И что этот человек не убежит.

Но это будет завтра.

А сейчас — 10:46, дождь, Хонде, восемь минут до метро. И внутри, глубоко-глубоко, бабочка трепыхалась в банке.