Пролог
Сентябрь 2023 года. Сеул, район Хонде. Четыре часа утра.
Минхо сидел на полу ванной, прижавшись спиной к холодной плитке. Вода в кране давно остыла, но он продолжал тереть руки — снова и снова, пока кожа не покраснела, не потрескалась, не покрылась мелкими кровавыми трещинами.
— Грязный, — сказал кто-то за левым плечом. Голос был низким, хриплым, как у старого актёра из чёрно-белых фильмов. — Ты никогда не отмоешься.
Минхо не обернулся. Он давно перестал оборачиваться на голоса — бесполезно. Их не было за плечом. Они были внутри.
Он выключил воду и посмотрел на свои руки. В тусклом свете ночника они казались чужими — красные, опухшие, с ободранными костяшками. Руки человека, который боится собственной кожи.
— Ещё, — прошептал другой голос — высокий, детский, дрожащий. — Ещё немного. А то они придут.
Минхо снова включил воду.
Он не помнил, когда это началось. Сначала была просто аккуратность — мыть руки перед едой, после туалета, после возвращения домой. Потом — два раза. Потом — три. Потом — до тех пор, пока вода не становилась обжигающе горячей, потому что холодная, по словам голосов, не убивала микробов.
Потом появились они. Старый и Мальчик. Первый приказывал, второй — умолял. А Минхо просто слушал и делал, потому что не делать было страшнее. Намного страшнее.
Он вышел из ванной в 4:47. Квартира на восьмом этаже встречала его тишиной — той тяжелой, давящей тишиной, в которой каждый шорох казался взрывом. Минхо прошёл на кухню, достал из холодильника тофу. Отрезал кусок. Неровно. Перерезал. Теперь ровно. Положил на тарелку — не в центр. Поправил. Теперь в центре.
— Съешь, — приказал Старый.
Минхо съел. Без вкуса, без аппетита, просто потому что надо.
Потом он принял таблетки — рисп и олан, две белые и одна розовая. Запил водой из-под крана — не проверив фильтр, потому что проверка фильтра была отдельным ритуалом, который он делал по утрам.
Потом он сел на диван и уставился в стену. На стене висела пустая рамка — он купил её год назад, когда переехал в эту квартиру, надеясь повесить туда что-нибудь красивое. Картину, фотографию, хоть что-то. Рамка так и осталась пустой. Как и его жизнь.
— Никто не придёт, — сказал Мальчик. — Ты будешь один всегда.
Минхо знал, что это правда. Он не был ни с кем близок уже три года — с тех пор, как ему поставили диагноз. Шизофрения, параноидный тип. Друзья исчезли один за другим — кто-то испугался, кто-то не понял, кто-то просто устал. Мать звонила по воскресеньям, и он врал ей, что всё хорошо. Доктор Пак говорила, что ему нужно больше социализироваться, но Минхо не видел смысла. Зачем социализироваться с людьми, которые всё равно уйдут?
За окном светало. Сентябрьское утро было серым и холодным, как всегда. Первый день нового учебного года. Минхо должен был быть в университете к девяти, но он уже знал, что опоздает — ритуал перед выходом занимал не меньше часа. Проверить замок семь раз. Пройтись до метро и вернуться. Сосчитать все плитки на пути.
Он встал с дивана и подошёл к окну. Внизу просыпался Хонде — зажигались огни в окнах, выезжали машины, кто-то выгуливал собаку. Обычный день для обычных людей.
Минхо не был обычным. Он был тем, кто считает шаги и боится собственных рук. Тем, у кого в голове живут голоса. Тем, кто уже год не покупает хлеб, потому что хлеб нужно резать, а нож — это опасно.
Он посмотрел на свои руки. Красные, опухшие, живые. Он не знал тогда, что через месяц эти руки будут держать другую руку — тёплую, живую, с маленькой родинкой на запястье. Что эти руки научатся играть аккорды. Что они перестанут бояться прикосновений.
Он не знал, что через три дня в аудитории 201, у окна, на крайнем ряду, он увидит парня в огромном свитере цвета горчицы, с волосами цвета пшеницы и улыбкой, которая перевернёт его мир.
Он не знал, что будет любить. Что будет плакать от счастья. Что будет верить в завтрашний день.
Он не знал ничего.
Сейчас, стоя у окна в четыре утра, Минхо чувствовал только одно — усталость. Бесконечную, выматывающую, как бег по кругу, из которого нет выхода.
Он закрыл глаза и прошептал в пустоту:
— Я больше не могу.
Тишина не ответила. Голоса молчали — они никогда не отвечали на прямые обращения. Они были как радио, которое нельзя выключить, можно только сделать тише.
Минхо открыл глаза.
Солнце ещё не встало. Впереди был долгий день, полный ритуалов, счёта и страха. И он не знал, что этот день станет последним в его старой жизни.
Через три дня он войдёт в аудиторию 201, повернёт ручку три раза, сядет на своё место у окна — и всё изменится. Не сразу, не вдруг, не как в кино. Но изменится.
А пока — ровно 7:03. Пора выходить.
Минхо проверил замок.
Семь раз.