Соседи

Суд назначили на понедельник, двадцать третье ноября.

До этого оставалось четыре дня.

Дженни ходила по квартире, переставляя вещи с места на место, пила чай, который остывал и становился горьким, смотрела в окно на серое ноябрьское небо и молчала. Она почти не пела в эти дни — только тихие, почти беззвучные мелодии, когда думала, что никто не слышит.

Но Тэхён слышал.

Он слышал каждую ноту, каждое дрожание голоса, каждую паузу, когда она боялась продолжать. Он сидел в мастерской, слушал её пение сквозь тонкие стены и думал о том, как сделать так, чтобы она перестала бояться.

Идея пришла неожиданно.

В пятницу вечером, когда Дженни заснула у него на плече во время просмотра какого-то старого фильма, Тэхён осторожно взял её телефон и нашёл контакт, который искал. Пак Минхо — владелец маленького джазового клуба в центре, где Дженни выступала когда-то, до встречи с Сукджином.

«Минхо-сси, здравствуйте, — написал Тэхён. — Это друг Дженни. У неё сейчас непростой период. Я хотел бы организовать для неё небольшое выступление. Всего несколько песен. Для своих. В воскресенье. Это возможно?»

Ответ пришёл через пять минут: «Для Дженни — всё, что угодно. Приходите в воскресенье вечером. Зал на пятьдесят мест, но если соберётся больше — расширим».

Тэхён убрал телефон, поцеловал Дженни в макушку и прошептал:

— Спой для меня. Спой для всех. Твой час настал.

В субботу утром Дженни проснулась от того, что Тэхён уже не спал. Он стоял у окна в их спальне, смотрел на двор и что-то напевал — мелодию, которую она не узнавала.

— Ты чего не спишь? — спросила она хрипло.

— Думаю, — ответил он, не оборачиваясь.

— О чём?

— О завтрашнем дне.

Дженни села на кровати, подтянув колени к груди. Бастинда, которая спала у неё в ногах, недовольно мявкнула и перебралась на подушку Сона. Кот не возражал — за последние недели они привыкли к такому распределению территории.

— Что будет завтра? — спросила Дженни.

Тэхён повернулся. В его глазах горел тот самый огонь, который она видела, когда он рисовал — одержимый, страстный, живой.

— Ты выйдешь на сцену, — сказал он. — И споёшь свои песни. Громко. Свободно. Как тогда, в самом начале.

Дженни замерла.

— Что? — переспросила она, думая, что ослышалась.

— Завтра в восемь вечера в клубе «Джаз-тайм» состоится твой концерт. Маленький зал, пятьдесят мест. Свои люди. Те, кто тебя помнят и любят.

— Тэхён, — голос Дженни дрогнул. — Что ты сделал?

— Я сделал то, что должен был сделать уже давно. Вернул тебя на сцену.

Она хотела возразить, сказать, что не готова, что боится, что голос подведёт. Но посмотрела в его глаза — спокойные, уверенные, полные любви — и поняла, что спорить бесполезно.

— Ты невозможен, — сказала она.

— Ты уже говорила.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он подошёл, сел на край кровати, взял её за руки.

— Дженни, — сказал он. — Ты самая талантливая женщина, которую я знаю. Твой голос может всё. И единственное, что тебе нужно — это сделать первый шаг. Я буду рядом. Я обещаю.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда думаешь, что у меня получится?

— Я не думаю. Я знаю.

Она выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я спою. Но если я опозорюсь...

— Ты не опозоришься, — перебил Тэхён. — А если вдруг — мы опозоримся вместе. Я встану рядом и буду подпевать фальшиво, чтобы все смотрели на меня.

Она рассмеялась — впервые за несколько дней. Громко, свободно, с той самой дерзкой искоркой.

— Ты дурак, — сказала она.

— Твой дурак.

Весь день они провели в подготовке. Дженни репетировала — сначала тихо, неуверенно, потом громче, смелее. Она перебирала свои старые песни, те, которые написала до встречи с Сукджином. Те, которые Сукджин украл. Те, которые она собиралась вернуть.

Тэхён сидел в углу, рисовал быстрые наброски и слушал.

В какой-то момент Дженни отложила гитару и подошла к нему.

— Ты не устал слушать одно и то же? — спросила она.

— Нет, — сказал Тэхён. — Я могу слушать тебя вечно.

— Даже если я пою одну песню сто раз?

— Даже если сто тысяч.

Она улыбнулась, поцеловала его в щёку и вернулась к репетиции.

Вечером они заказали суши, съели на диване, смотря какой-то старый фильм. Бастинда и Сон спали рядом, свернувшись в общий тёплый комок.

— Завтра важный день, — сказала Дженни.

— Очень важный.

— Я боюсь.

— Я знаю. Но страх — это нормально. Важно не то, что ты боишься, а то, что ты делаешь, несмотря на страх.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты слишком мудрый для художника, — сказала она.

— Я просто старый, — усмехнулся Тэхён.

— Тебе двадцать восемь.

— А чувствую себя на все сто.

Они заснули рано — в одиннадцать. Потому что завтра был день, который мог изменить всё.

В воскресенье Дженни проснулась в семь утра. Не могла спать — внутри всё дрожало от волнения. Тэхён спал рядом, его грудь мерно поднималась и опускалась. Сон устроился у него на животе и тихо посапывал.

Дженни осторожно встала, чтобы не разбудить, и пошла на кухню готовить кофе. Бастинда увязалась за ней, требовала корм.

— Всё будет хорошо, — сказала Дженни кошке, насыпая корм в миску. — Мама споёт. И ничего не бойся.

Бастинда скосила глаза, но возражать не стала.

К десяти утра проснулся Тэхён.

— Ты не спишь? — спросил он, заходя на кухню.

— Не могу.

— Волнуешься?

— Умираю от страха.

Он подошёл, обнял её со спины.

— Знаешь, что помогает от страха?

— Что?

— Кофе с корицей.

Она рассмеялась.

— Ты идиот.

— Твой идиот.

Они позавтракали, потом Дженни пошла в душ. Стояла под горячей водой, закрыв глаза, и представляла, как выходит на сцену. Зал на пятьдесят мест. Свет софитов. Тэхён в первом ряду.

— Ты можешь, — прошептала она себе. — Ты можешь.

В четыре часа они начали собираться. Дженни выбрала платье — то самое, цвета шампанского, в котором была на открытии выставки. Волосы распустила, на губы нанесла лёгкий блеск. Минимум косметики — только то, что подчёркивало её естественную красоту.

— Ты прекрасна, — сказал Тэхён, когда она вышла из спальни.

— Ты говоришь это каждый день.

— Потому что это правда каждый день.

Она улыбнулась.

В шесть они вышли из дома. На улице было холодно — ноябрь щипал лицо мелкими колючими снежинками. Тэхён взял Дженни за руку, сжал её ладонь.

— Ты готова? — спросил он.

— Боюсь, что нет, — ответила Дженни.

— Это нормально. Главное, что ты идёшь.

Клуб «Джаз-тайм» находился в старом здании в центре города. Маленькая сцена, уютные диваны, приглушённый свет. Пак Минхо встретил их у входа — низенький коренастый мужчина с доброй улыбкой и цепкими глазами.

— Дженни, — сказал он, обнимая её. — Давно не видел. Соскучился по твоему голосу.

— Я тоже соскучилась, — ответила Дженни.

— Сегодня споёшь?

— Сегодня — да.

Минхо посмотрел на Тэхёна, оценивающе.

— Это тот самый сосед снизу? — спросил он.

— Откуда вы знаете? — удивился Тэхён.

— Она мне о вас рассказывала. Говорила, что у неё появился странный парень, который стучит шваброй в потолок, а потом рисует её портреты.

Тэхён покраснел. Дженни рассмеялась.

— Приятно познакомиться, — сказал Минхо, протягивая руку. — Минхо. Владелец этого джазового рая.

— Тэхён. Сосед снизу и по совместительству странный парень.

Минхо рассмеялся.

— Проходите. Зрители уже собираются.

В зале и правда было много народу. Не пятьдесят — около семидесяти. Мест не хватало, люди стояли у стен, сидели на полу. Тэхён узнал некоторых — подруги Дженни, её бывшие коллеги по группе, даже дедушка Пак с женой.

— Ты всех пригласил? — спросила Дженни, оглядывая зал.

— Только тех, кто тебя любит, — ответил Тэхён.

В восемь часов свет погас.

Дженни стояла за кулисами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Она боялась, что не сможет выйти. Боялась, что голос подведёт. Боялась, что всё пойдёт не так.

Тэхён подошёл сзади, взял её за плечи.

— Дыши, — сказал он. — Глубоко. Медленно.

Она вдохнула. Выдохнула.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь. Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты пережила предательство, обман, долги, угрозы. И ты не сломалась. А теперь просто спой. Не для меня, не для них. Для себя.

Она посмотрела ему в глаза.

— Ты будешь рядом?

— В первом ряду. Смотри на меня, если станет страшно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Дженни выдохнула, поправила платье и вышла на сцену.

Свет ударил в лицо, на секунду ослепив. Она прищурилась, подняла голову. Зал затих.

Пятьдесят лиц. Семьдесят. Может, больше. Все смотрели на неё.

Она нашла взглядом Тэхёна. Он сидел в первом ряду, смотрел на неё и улыбался той самой улыбкой — счастливой, ободряющей, любящей.

Дженни взяла гитару, села на стул у края сцены.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос дрожал, но звучал. — Меня зовут Дженни. Я певица. Я не выступала... долго. Очень долго. Я боялась, что мой голос сломался.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Но сегодня я поняла, что боюсь не голоса, а тишины. Тишина — вот что страшно. Когда никто не слышит. Когда некому спеть. А у меня есть кому. У меня есть...

Она посмотрела на Тэхёна.

— У меня есть человек, ради которого стоит петь.

Она взяла первый аккорд.

Ту самую песню, которую пела по утрам. Про предательство. Про утро, которое приносит ложь. Но теперь она звучала иначе — не как крик боли, а как история, которая закончилась хорошо. Победно. Светло. Свободно.

Дженни пела, и голос её креп с каждым тактом. Нежный, прозрачный, с той самой дерзкой искоркой — он заполнял зал, проникал в души, заставлял людей замирать и слушать.

Она пела о том, как трудно доверять после предательства. О том, как страшно открывать сердце. О том, что иногда единственный способ выжить — это петь. Даже когда кажется, что голос сломался.

Закончив, она открыла глаза.

Зал молчал. Секунду. Две. Три.

Потом раздались аплодисменты.

Сначала редкие, потом громче, потом — шквал. Люди вставали с мест, хлопали, кричали «Браво!» и «Дженни!»

Она смотрела на этот зал и не верила.

А потом увидела Тэхёна. Он стоял в первом ряду, хлопал и улыбался — и по его щекам текли слёзы.

Дженни спрыгнула со сцены, подбежала к нему. Обняла, прижалась.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что вернул меня к жизни.

— Ты сама вернулась, — ответил он. — Я просто стоял рядом.

Они целовались под аплодисменты, под крики и свист, под свет софитов.

И это был лучший момент в их жизни.

Пока не наступил следующий.