Соседи

Утро началось с того, что Тэхён проснулся от странного звука.

Кто-то возился на кухне. Звякала посуда, шуршали пакеты, пахло кофе и жареным хлебом. Он открыл глаза — рядом на кровати никого не было, только Сон спал на подушке, заняв полкровати.

— Дженни? — позвал он хрипло.

— Я на кухне, — донеслось из коридора. — Завтрак готов. Вставай, соня.

Тэхён улыбнулся.

Он не помнил, когда в последний раз кто-то готовил для него завтрак. Харин не готовила — она считала, что это ниже её достоинства. Дженни же, кажется, не считала ниже своего достоинства ничего, что касалось заботы о близких.

Он натянул спортивные штаны, прошлёпал босыми ногами на кухню.

Дженни стояла у плиты в его старой футболке, которая доходила ей почти до колен. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице — лёгкая улыбка и ни грамма косметики. Она переворачивала яичницу и что-то напевала себе под нос — новую мелодию, которую Тэхён не узнавал.

— Доброе утро, — сказал он, подходя сзади и обнимая её за талию.

— Доброе утро, сосед, — она повернула голову, поцеловала его в щёку. — Выспался?

— С тобой — да.

— Льстец.

Они позавтракали на кухне — яичница с помидорами, тосты с маслом, свежесваренный кофе. Сон крутился под ногами, выпрашивая кусочек колбасы. Дженни не выдержала, дала.

— Ты его балуешь, — заметил Тэхён.

— А он меня любит, — ответила Дженни, гладя кота. — Мы с ним теперь лучшие друзья.

После завтрака они спустились в мастерскую. Тэхён хотел работать над новым портретом — не Дженни, а каким-то абстрактным, из головы, чтобы размять руку. Но Дженни попросила его помочь с архивом.

— Я вчера вспомнила, — сказала она, открывая ноутбук. — У меня есть старая флешка. Я спрятала её, когда уходила от Сукджина. Там черновики песен, письма, даже записи разговоров.

— Записей разговоров? — Тэхён удивился. — Ты записывала его?

— Не его. Себя. Я диктовала на диктофон все важные разговоры, чтобы не забыть. Для собственной памяти. Оказалось, что это может быть доказательством.

Тэхён сел рядом, заглянул через плечо. Дженни копалась в папках, открывала файлы, проверяла даты.

— Вот, — сказала она через час. — Смотри. Это запись от четырнадцатого сентября две тысячи двадцать первого года. Я говорю: «Сукджин-оппа, спасибо, что подписал со мной контракт. Надеюсь, мы будем работать вместе долго и счастливо». А он отвечает: «Главное, чтобы твои песни были хорошими. Контракт — это просто бумажка, главное — талант».

— Он признаёт, что песни твои, — сказал Тэхён.

— Не совсем. Но это доказывает, что контракт был подписан, когда песни уже существовали.

— А у него есть доказательства обратного?

— Вряд ли. Он умный, но не настолько. Он думал, что я ничего не сохраню.

Дженни открыла ещё один файл — письмо от Сукджина, в котором он просит её прислать «все демо-записи для юридического оформления». Дальше — её ответ с приложенными файлами. И дальше — его подтверждение: «Получил, спасибо. Теперь всё в порядке».

— Он просто взял мои песни и присвоил, — сказала Дженни, и в её голосе прозвучала горечь.

— А теперь мы докажем, что это было.

К двум часам дня у них была папка с доказательствами — больше сотни файлов. Аудиозаписи, скриншоты, черновики, электронные письма. Дженни смотрела на всё это и не верила, что когда-то жила в таком страхе.

— Я как будто собрала себя заново, — сказала она. — По кусочкам.

— Ты всегда была целой, — возразил Тэхён. — Просто не знала этого.

Она улыбнулась, взяла его за руку.

— Спасибо, что был рядом.

— Я всегда буду рядом.

Они отправили все файлы адвокату и поехали в центр — нужно было заверить копии у нотариуса. В метро Дженни держалась за Тэхёна, как за спасательный круг. Он чувствовал, как она дрожит — не от холода, от напряжения.

— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Мы всё сделали правильно.

— Я знаю. Но страшно всё равно.

Он сжал её руку.

Дома они заказали китайскую лапшу и сели ужинать на диване. Бастинда и Сон сидели рядом, наблюдая, не упадёт ли что-то со стола.

— Тэхён, — сказала Дженни, жуя лапшу.

— М-м-м?

— Я написала новую песню.

— Когда?

— Сегодня ночью. Когда ты спал.

— Спой.

— Прямо сейчас?

— Да. Только для меня.

Дженни отставила тарелку, взяла гитару. Перебрала струны, нашла нужный аккорд. И запела.

Песня была о ней. О том, как трудно доверять после предательства. О том, как страшно открывать душу. О том, что иногда единственный способ выжить — это петь. Даже когда кажется, что голос сломался.

Тэхён слушал, и внутри него разливалось тепло.

Она пела для него. О нём. Об их общей странной любви, которая родилась из ненависти и выросла из записок под дверью.

Когда песня закончилась, в мастерской повисла тишина.

— Ну как? — спросила Дженни.

— Это лучшая песня, которую я слышал, — сказал Тэхён. — После той, что ты пела в первую нашу ночь.

— Ты помнишь?

— Я помню всё. Каждую ноту. Каждое слово. Каждый взгляд.

Она покраснела.

— Ты невозможен, — сказала она.

— Я художник. Мы все немного невозможные.

Они сидели в мастерской до глубокой ночи. Дженни играла на гитаре, пела свои старые песни и новые, которые только рождались. Тэхён рисовал — быстрые наброски её рук, её профиля, её улыбки.

В какой-то момент Дженни поставила гитару и подошла к нему сзади, обняла за плечи.

— Нарисуй меня, — сказала она. — Такую, какой я буду через десять лет.

— А какой ты будешь через десять лет?

— Счастливой. Знаменитой. С тобой рядом.

Тэхён взял новый холст, смешал краски.

Он рисовал её не такой, какой она была сейчас — испуганной, но сильной. И не такой, какой она станет завтра. А такой, какой она будет, когда всё закончится. Когда суд будет выигран, когда песни вернутся к ней, когда страх уйдёт навсегда.

На портрете она стояла на сцене. Огромной сцене, залитой светом. В руках — гитара, на лице — улыбка. Не та, которую она показывала миру — дерзкая, насмешливая. А та, настоящая, счастливая, которую он видел только в редкие минуты.

Дженни смотрела на портрет и не могла вымолвить ни слова.

— Это я? — спросила она наконец.

— Ты. Через десять лет.

— Ты правда думаешь, что я туда попаду?

— Я не думаю. Я знаю, — сказал Тэхён. — Потому что у тебя есть голос. Потому что у тебя есть песни. Потому что у тебя есть я.

Она заплакала. Тихо, счастливо.

— Обнимешь меня, а то я сейчас упаду, — попросила она.

Он обнял её. Сильно, крепко, как когда-то не мог обнять никого.

— Я люблю тебя, Ким Дженни, — сказал он в её волосы.

— А я люблю тебя, Ким Тэхён, — ответила она. — Больше всего на свете.

Они просидели в мастерской до рассвета. Дженни заснула на его плече, а Тэхён смотрел на портрет и думал о том, что жизнь, оказывается, прекрасна. Просто нужно дождаться своего утра.

Утро пришло в шесть тридцать — с её голосом. С её песней. С её любовью, которая была громче любого шума.