Соседи

На следующее утро Дженни запела в шесть тридцать. Громко. Свободно. С той самой дерзкой искоркой, которая сводила Тэхёна с ума.

Она пела о том, как страшно открывать сердце. О том, как трудно доверять после предательства. О том, что иногда человек приходит в твою жизнь не для того, чтобы остаться навсегда, а для того, чтобы напомнить: ты достоин любви. Даже если сам в это не веришь.

Тэхён слушал, лёжа в постели, и улыбался в темноту.

Сегодня был особенный день.

Он впервые пригласил Дженни в свою мастерскую.

Раньше они всегда работали у неё — в гостиной, у окна, с видом на серые крыши соседних домов. Но Тэхён чувствовал, что портрету не хватает воздуха. Его мастерская — просторное помещение в цокольном этаже с высокими потолками и большими окнами — давала то самое освещение, которое нужно было для завершения работы.

Плюс... он хотел показать ей свой мир. Тот, куда не пускал никого. Даже Харин бывала в мастерской всего несколько раз — и то, когда Тэхён был рядом и контролировал каждый её шаг.

Дженни он доверял.

Сам не знал почему.

В час дня он поднялся к ней. Дженни была готова — стояла у двери в длинном платье цвета охры, с распущенными волосами и лёгким макияжем. В руках — большая сумка с нотами и гитарой.

— Ты гитару берёшь? — удивился Тэхён.

— А вдруг вдохновение придёт? — она улыбнулась. — В твоей мастерской, говорят, особая атмосфера.

— Кто говорит?

— Ты. Только что. Мысленно.

Тэхён рассмеялся. Взял её за руку — легко, как само собой разумеющееся — и повёл вниз.

Мастерская находилась в соседнем подъезде, на первом этаже. Тэхён арендовал её три года назад, сразу после того, как начал продавать первые картины. С тех пор это место стало его убежищем — местом, где он прятался от мира, когда мир становился слишком громким.

— Ничего себе, — выдохнула Дженни, когда он открыл дверь.

Она остановилась на пороге, оглядываясь.

Просторное помещение с бетонными стенами и деревянным полом. Огромные окна от пола до потолка, выходящие во внутренний двор. Мольберты, холсты, ящики с красками, стеллажи с кистями. В углу — старый диван, на котором спал Сон, когда Тэхён задерживался допоздна.

И везде — картины. Законченные и нет. Портреты, пейзажи, наброски. Целая галерея внутри одной комнаты.

— Здесь пахнет... — Дженни принюхалась. — Тобой.

— Скипидаром и кофе, — кивнул Тэхён.

— И ещё чем-то. Творчеством.

Она прошла вдоль стен, рассматривая работы. Останавливалась у каждой, подолгу всматривалась, иногда касалась пальцами подписей в углах.

— Это ты нарисовал? — спросила она, указывая на большой портрет старика с глубокими морщинами на лице.

— Да. Три года назад. Мой сосед сверху.

— Он похож на дедушку Пака.

— Это его брат.

Дженни повернулась к нему.

— Ты рисуешь людей, которых знаешь. Это так... трогательно.

— Я рисую тех, кто что-то значит для меня.

— А я? — она посмотрела ему в глаза. — Я что-то значу?

Тэхён подошёл ближе.

— Ты значишь больше, чем кто-либо за последние три года.

Дженни опустила глаза. Покраснела.

— Мы пришли рисовать, — сказала она, отворачиваясь. — А не говорить комплименты.

— Кто сказал, что комплименты мешают рисовать?

Она улыбнулась, прошла к мольберту, на котором стоял её портрет — почти законченный, но с пустыми глазами, которые Тэхён никак не мог дописать.

— Почему ты не закончил глаза? — спросила Дженни.

— Потому что не знал, какие они сегодня. Твои глаза меняются каждый день.

— И какие они сегодня?

— Счастливые, — сказал Тэхён. — Я никогда не видел тебя такой счастливой.

Дженни подошла к окну, встала в потоке света.

— Хочешь, я буду позировать здесь? — спросила она. — У окна. Как на том портрете, который ты нарисовал вчера.

Тэхён кивнул, пододвинул мольберт, поставил новый холст. Не тот, с незаконченными глазами — новый. Чистый. Белый.

— Я начну сначала, — сказал он. — Напишу тебя такой, какая ты сейчас.

Дженни села на подоконник, поджав под себя ноги. Свет падал на её лицо мягкими, золотистыми лучами, делая черты почти прозрачными.

Тэхён взял кисть.

И начал работать.

Сегодня всё было иначе.

Раньше, в её квартире, он чувствовал себя скованно — боялся смотреть слишком долго, боялся, что она заметит его взгляд. Здесь, в его пространстве, он мог позволить себе всё. Рассматривать её. Изучать. Запоминать каждую чёрточку.

Шею. Тонкую, изящную, с выступающими ключицами.

Плечи — мягкие, чуть загорелые, с едва заметными веснушками.

Руки — длинные пальцы, которыми она перебирала струны, когда думала, что никто не видит.

Грудь — он не хотел смотреть, но не мог отвести взгляд. Платье облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб.

Тэхён сглотнул, заставляя себя сосредоточиться на лице.

Лицо было самым трудным.

Потому что на нём отражалось всё. Её мысли, чувства, страхи, надежды. Тэхён видел, как она волнуется — дыхание стало чаще, пальцы теребят край платья. Он видел, как ей хочется что-то сказать, но она молчит.

— Ты долго смотришь, — заметила Дженни.

— Я художник. Это моя работа.

— Твоя работа — рисовать, а не пялиться.

— Чтобы рисовать, нужно сначала рассмотреть.

Она усмехнулась. Той самой усмешкой — с искоркой.

— И что ты рассмотрел?

— Что ты красивая, — сказал Тэхён. — Не «интересная» и не «симпатичная». Красивая. Как картина в музее, которую хочется рассматривать часами.

Дженни покраснела ещё сильнее.

— Ты говоришь слишком много комплиментов. Это подозрительно.

— Я говорю правду. Это другое.

Он работал молча следующие полчаса. Краски ложились на холст одна за другой — тёплые, охристые, золотистые. Свет, падающий на её лицо, требовал особого подхода. Тэхён смешивал белила с охрой, добавлял каплю умбры, пробовал — не то. Снова смешивал, снова пробовал.

Дженни сидела неподвижно, только глаза двигались — следили за его руками.

— Тэхён, — позвала она.

— М-м-м?

— Ты знаешь, что у тебя красивые руки?

Он остановился. Поднял голову.

— Что?

— Руки. У тебя красивые руки. Сильные, с длинными пальцами. Художнические.

— Ты говоришь мне комплименты в ответ? — удивился он.

— Это не комплимент. Это констатация факта.

Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то новое — не дерзкое, не игривое, а тёплое, почти домашнее.

Тэхён почувствовал, как внутри разливается странное тепло.

Он продолжил рисовать.

Через час он отложил кисть и отошёл от мольберта.

— Готово? — спросила Дженни.

— На сегодня да.

— Можно посмотреть?

— Можно.

Она встала с подоконника, подошла к холсту. Замерла.

Тэхён смотрел на её лицо, боясь, что она снова заплачет.

Но Дженни не плакала. Она смотрела на портрет широко раскрытыми глазами, и на её губах медленно расцветала улыбка.

— Это я? — спросила она шёпотом.

— Ты.

— Я никогда не видела себя такой... живой.

— Потому что ты живая. Просто забыла об этом.

Она повернулась к нему.

— Тэхён, — сказала она. — Ты гений.

— Я просто художник, который влюбился в свою модель.

Слова вырвались сами.

Дженни замерла. Смотрела на него с удивлением, с надеждой, с чем-то ещё — тем, чему у неё не было названия.

— Ты влюбился? — переспросила она.

— Кажется, да, — сказал Тэхён. — И уже давно.

Она шагнула к нему. Остановилась в полушаге.

— А если я тоже?

— Тоже что?

— Влюбилась, — она запнулась. — В соседа снизу, который рисует мои портреты и не даёт мне упасть.

Тэхён протянул руку, коснулся её щеки. Кожа была тёплой, мягкой.

— Дженни, — сказал он. — Я хочу тебя поцеловать.

— А я хочу, чтобы ты это сделал.

Он наклонился.

Её губы были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми от недавних слёз. Тэхён целовал осторожно, боясь сделать больно, но Дженни обхватила его за шею и притянула ближе.

Поцелуй стал глубже. Откровеннее. Честнее.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали.

— Ничего себе, — прошептала Дженни.

— Ага, — согласился Тэхён.

— Я ждала этого две недели.

— А я — три года.

Она удивлённо подняла бровь.

— Три года?

— С тех пор, как Харин ушла, я думал, что больше никогда не смогу чувствовать. А потом ты запела.

— И всё?

— И я понял, что моё сердце ещё не умерло. Просто спало. А ты его разбудила.

Дженни уткнулась лицом ему в плечо.

— Ты говоришь слишком красиво, — проворчала она. — Это подозрительно.

— Я художник. Мы все немного романтики.

— Романтики с перфораторами? — она рассмеялась. — Ты стучал шваброй в потолок!

— Я стучал шваброй. Но это была любовь с первого удара.

Она засмеялась — звонко, свободно, счастливо.

Тэхён обнял её и подумал, что готов слушать этот смех вечно.

Они просидели в мастерской до вечера. Дженни играла на гитаре, пела свои новые песни, а Тэхён рисовал быстрые наброски — её профиль, её руки, её улыбку.

В какой-то момент она поставила гитару и подошла к нему сзади, обняла за плечи.

— Тэхён, — сказала она.

— Да?

— Спасибо, что не дал мне продать гитару.

— Спасибо, что не дала себе упасть.

Она поцеловала его в щёку и ушла наливать чай.

Тэхён остался в мастерской один.

Смотрел на портрет — почти законченный, красивый, живой — и чувствовал, как пустота внутри окончательно уходит.

Осталось только тепло. Только свет. Только Дженни.

Он взял кисть и добавил последний штрих — блик в её глазах. Золотистый, тёплый, счастливый.

Портрет был готов.

А их история только начиналась.