Соседи

Тэхён не спал всю ночь.

Лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как Дженни ходит по квартире наверху. Туда-сюда. Туда-сюда. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, но в тишине старой хрущёвки слышалось всё — скрип половиц, шум воды в трубах, приглушённый голос телевизора у соседей.

Сегодня она не пела.

Не пела с того самого вечера, когда Тэхён узнал о её долге. Три дня. Три долгих, тяжёлых дня, наполненных тишиной, которая давила сильнее, чем любые песни.

Дженни молчала.

Она приходила на сеансы, позировала, даже улыбалась — но в её улыбке не было прежней дерзкой искры. Только усталость. Только страх. Только отчаяние, которое она старательно прятала за маской спокойствия.

Тэхён видел это. Чувствовал каждой клеткой.

И ничего не мог сделать.

Он перебирал в голове варианты. Занять у друзей? Но друзей у него почти не осталось — после расставания с Харин он отдалился ото всех. Продать картину? Но новые работы не продавались, а старые принадлежали галерее, с которой он разорвал контракт. Взять кредит? Но он и так платил ипотеку за мастерскую.

Оставалось только одно.

Свои сбережения.

Тэхён копил на персональную выставку два года. Два года он откладывал каждую заработанную монету, отказывал себе в новых кистях и дорогих красках, работал по ночам, чтобы быстрее закрыть долги перед галереей.

Теперь на его счету было шесть миллионов вон.

Чуть больше пяти тысяч долларов.

Выставка, о которой он мечтал, на которую возлагал надежды, которая должна была вернуть его в мир большого искусства — всё это стало пылью в тот момент, когда дедушка Пак сказал про долг Дженни.

Тэхён не колебался ни секунды.

Он встал с кровати, прошёл на кухню, достал из тайника — старой коробки из-под красок — конверт, в котором лежали пачки денег, которые он снимал со счёта вчера. Пересчитал в последний раз. Пять миллионов ровно.

Плюс пятьсот тысяч на пени, которые Дженни могла не знать.

Он положил деньги в новый белый конверт, взял ручку и написал на листе бумаги:

«Дженни.

Это не подарок и не благотворительность. Это заём. Ты вернёшь мне деньги, когда твои песни будут звучать по всему миру и ты станешь звездой. А до тех пор просто пой. Каждое утро. Громко.

Твой сосед снизу.

P.S. Если откажешься — я нарисую твой портрет в стиле кубизма, и ты будешь выглядеть как Пикассо после бессонной ночи».

Тэхён свернул записку, сунул в конверт вместе с деньгами, оделся и вышел на лестничную клетку.

Было два часа ночи.

Он поднялся на один этаж, остановился перед дверью квартиры 47. Изнутри не доносилось ни звука — Дженни, наверное, спала. Или делала вид, что спит.

Тэхён опустился на корточки, осторожно просунул конверт под дверь. Толкнул его так, чтобы он оказался внутри прихожей.

Потом встал, постоял несколько секунд и быстро спустился вниз.

В квартире он закрыл дверь на замок, прислонился спиной к стене прихожей и выдохнул.

— Я идиот, — сказал он коту Сону, который вышел посмотреть, что происходит.

Сон мяукнул. На этот раз — не осуждающе. Скорее — задумчиво.

— Она может не взять.

Сон зевнул.

— Или возьмёт, а потом будет чувствовать себя обязанной.

Сон потянулся.

— Почему ты не говоришь ничего умного?

Сон ушёл на кухню, где стояла миска с недоеденным кормом.

— Вот и поговори с котом, — вздохнул Тэхён.

Он не спал до утра. Сидел на кухне, пил остывший кофе и ждал.

Ждал, когда сверху раздастся пение.

В шесть тридцать Дженни запела.

Тихо. Очень тихо. Почти шёпотом.

Голос был хриплым, срывающимся, будто она плакала перед тем, как начать. Но она пела. Пела ту самую новую песню — про человека, который слышит её сквозь стены.

Тэхён слушал и чувствовал, как у него сжимается сердце.

Она взяла деньги. Она приняла помощь.

А теперь пела для него.

В восемь утра пение стихло. Тэхён ждал ещё полчаса, но сверху не доносилось ни звука. Дженни, видимо, ушла — может, в банк, может, к хозяйке квартиры.

Он встал, умылся, надел чистую футболку. Решил не ждать двух часов — подняться к Дженни сразу, как только она вернётся.

Но когда он открыл дверь, на пороге лежал конверт.

Тот самый. Белый. С его деньгами.

Тэхён поднял его, развернул записку — новую, написанную знакомым мелким почерком.

«Тэхён.

Спасибо. Но я не могу взять деньги от человека, которого знаю всего две недели. Даже если он рисует мои портреты и спит на моём полу.

Я справлюсь. Я всегда справлялась.

Но если хочешь помочь — просто будь рядом. Это дороже любых денег.

Дженни.

P.S. Кубизм мне идёт. Правда. Но лучше рисуй как раньше».

Тэхён прочитал записку три раза. Потом положил конверт в карман и вышел на лестничную клетку.

Он поднялся к квартире Дженни, постучал.

Никто не открыл.

Он постучал ещё раз.

Тишина.

— Дженни, я знаю, что ты дома, — сказал он в дверь. — Твои кроссовки в прихожей.

Молчание.

— Открой. Пожалуйста.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В щели показался глаз Дженни — красный, заплаканный.

— Я не хочу сейчас разговаривать, — сказала она хрипло.

— А я хочу, — Тэхён аккуратно толкнул дверь. Она не сопротивлялась.

Он вошёл.

В прихожей было темно. Дженни стояла в коротком халате, обхватив себя руками, и смотрела в пол. Её плечи дрожали.

— Зачем ты пришёл? — спросила она. — Я вернула деньги. Всё по-честному.

— По-честному? — Тэхён подошёл ближе. — Дженни, у тебя осталось два дня. Ты можешь остаться на улице.

— И что? Это моя проблема, не твоя.

— А если я хочу, чтобы она стала моей?

Она подняла голову. В её глазах блестели слёзы — непролитые, упрямые.

— Не надо, — сказала она. — Не надо делать из себя героя. Я не справлюсь с чувством долга. Мне и так тяжело.

— Кто говорит о долге? — Тэхён взял её за руку. — Я говорю о дружбе. О помощи. О том, что люди, которым не всё равно, должны помогать друг другу.

— Мы знакомы всего две недели.

— А кажется, что всю жизнь.

Дженни отвернулась, выдернула руку. Отошла к окну, замерла, глядя на серое утреннее небо.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Я боюсь привязываться. Все, к кому я привязывалась, в итоге меня бросали.

— Я не брошу.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже боюсь привязываться. Но с тобой почему-то этот страх исчезает.

Она обернулась.

В её глазах было столько боли, что Тэхёну захотелось закрыть их рукой, чтобы не видеть.

— Ты говоришь красиво, — сказала она. — Как все они.

— Я говорю правду.

— Правда — это то, что я завтра, возможно, буду спать на вокзале.

— Не будешь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я не дам.

Тэхён подошёл к ней, взял за плечи. Она не сопротивлялась — просто стояла, смотрела на него снизу вверх, и в её глазах медленно таяла защита.

— Возьми деньги, Дженни, — сказал он тихо. — Не для меня. Для себя. Для своего голоса. Для своей музыки.

— А ты? Твоя выставка?

— Выставка подождёт. А ты — нет.

Она заплакала.

Не тихо, не сдерживаясь, а по-настоящему — всхлипывая, уткнувшись лицом ему в грудь. Тэхён обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело сотрясают рыдания.

— Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак.

— Знаю, — сказал Тэхён. — Но ты сама выбрала соседа-дурака.

Она рассмелась сквозь слёзы. Отстранилась, вытерла лицо рукавом халата.

— Я возьму, — сказала она. — Но только в долг. И верну с процентами.

— Договорились.

— И ты нарисуешь мне второй портрет. Бесплатно.

— А третий? — улыбнулся Тэхён.

— Третий за отдельную плату. Поцелуями.

Она сказала это не думая — и сразу покраснела, поняв, что сказала. Отвернулась, сделала вид, что поправляет занавеску.

Тэхён молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Дженни, — сказал он.

— Что?

— Я зафиксирую это в договоре.

Она обернулась. Улыбнулась — той самой улыбкой, которую он рисовал. Счастливой, настоящей, беззащитной.

— Дурак, — повторила она.

— Твой любимый сосед снизу.

Они стояли друг напротив друга, разделённые полуметром, и чувствовали, как между ними пробегает ток. Не тот, от которого бьёт током. А тот, от которого хочется жить.

— Спой для меня, — попросил Тэхён.

— Прямо сейчас?

— Угу.

— Я не готова.

— Ты всегда готова. Твой голос всегда готов.

Дженни посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла со стола гитару — ту самую, которую хотела продать — села на диван и начала перебирать струны.

Тихий, нежный аккорд. Второй. Третий.

Она запела.

Не ту песню, которую пела утром. Не ту, которую написала на прошлой неделе. Новую — которая только что родилась у неё в голове, пока Тэхён держал её в объятиях.

Она пела о том, как страшно открывать сердце. О том, как трудно доверять после предательства. О том, что иногда человек приходит в твою жизнь не для того, чтобы остаться навсегда, а для того, чтобы напомнить: ты достоин любви. Даже если сам в это не веришь.

Тэхён слушал, стоя у окна, и чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза.

Он не плакал с тех пор, как ушла Харин. Даже когда было больно, даже когда казалось, что жизнь кончена — не плакал. Держал всё в себе.

Сейчас слёзы текли сами.

Дженни допела, положила гитару и посмотрела на него.

— Ты плачешь, — сказала она.

— Нет, — сказал Тэхён хрипло.

— Плачешь. Я вижу.

— Это свет так падает.

Дженни встала, подошла к нему, взяла за руку.

— Не надо врать художнику, — сказала она. — Художники видят правду.

— Какую правду?

— Что ты тоже боишься. Что тебе тоже нужна помощь. Что ты не железный, даже если выглядишь как статуя.

Тэхён выдохнул.

— Я боюсь, что ты исчезнешь, — сказал он. — Когда ремонт закончится. Когда долг закроется. Когда портрет будет готов. Ты исчезнешь, и я снова останусь один.

Дженни сжала его руку.

— Я никуда не исчезну, — сказала она. — Потому что здесь моя квартира. Моя кошка. Мой голос, который утром будит весь дом.

— И твой сосед снизу?

— И мой сосед снизу, — она улыбнулась. — Куда я от него денусь?

Тэхён наклонился, коснулся губами её лба. Легко, почти невесомо. Дженни закрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что не дал мне упасть.

— Ты и не падала. Ты просто училась летать.

Она рассмеялась. И этот смех — звонкий, свободный, счастливый — разбил последние стены между ними.