Соседи

Тэхён не знал, когда именно начал скучать по Дженни.

Может быть, в тот момент, когда спускался к себе после очередного сеанса и уже через пять минут хотел подняться обратно. Может быть, когда ловил себя на том, что выбирает одежду тщательнее, чем раньше — не потому, что кому-то хотел понравиться, а потому, что Дженни каждый раз смотрела на него с интересом и иногда говорила: «Тебе идёт этот свитер».

А может быть, всё началось гораздо раньше. В ту самую минуту, когда он впервые услышал её голос и не разозлился, а замер.

Так или иначе, к концу второй недели их странного соседского договора Тэхён понял, что влюбился.

Это было страшно.

Не потому, что любовь — это больно. А потому, что последний раз, когда он влюблялся, всё закончилось пустотой и серыми холстами. Харин выжгла в нём что-то важное, и Тэхён боялся, что больше никогда не сможет чувствовать так же сильно.

Но чувствовал.

И это пугало его больше всего.

Он сидел в мастерской в пятницу вечером, смотрел на почти законченный портрет Дженни и думал о том, как скажет ей, что сеансы подходят к концу. Портрет был готов — оставались только мелкие детали, блики в глазах, тени на шее. Ещё пара встреч, и можно ставить точку.

Что будет потом?

Он не знал.

Они не договаривались о том, что будут делать, когда портрет закончится. Будут ли они по-прежнему видеться каждый день? Или их странная связь прервётся так же внезапно, как и началась — и он снова останется один в тишине, без её голоса, без её улыбок, без её дерзких записок под дверью?

Тэхён отложил кисть и вышел из мастерской.

Нужно было проветрить голову. Он накинул пальто, спустился вниз и вышел во двор. Вечер был прохладным, но безветренным — начало ноября, время, когда город замирает перед первыми заморозками.

Он прошёл к лавочке у подъезда, сел, закурил. Раньше он не курил — бросил три года назад, когда начал встречаться с Харин. Но после её ухода снова взялся за старую привычку. Стыдно, конечно, но иногда сигарета помогала успокоить мысли.

— Тэхён-сси?

Он поднял голову.

Перед ним стоял консьерж их дома — пожилой мужчина по имени Пак, которого все называли просто «дедушка Пак». Он работал в их подъезде больше десяти лет, знал всех жильцов поименно и, кажется, был в курсе всех секретов этого дома.

— Добрый вечер, — сказал Тэхён, притушивая сигарету. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — консьерж присел на край лавочки. — Просто давно тебя не видел. Ты всё дома сидишь, не выходишь. Раньше чаще появлялся.

— Работы много.

— Работа — это хорошо. А я вот смотрю, ты с той девушкой с четвёртого этажа подружился. С певицей.

Тэхён напрягся.

— С чего вы взяли?

— Дедушка Пак всё видит, — консьерж хитро прищурился. — Ты к ней ходишь каждый день. То с красками, то с холстом. И она к тебе записки под дверь кладёт. Я утром мусор выносил, видел.

Тэхён вздохнул. Спорить с дедушкой Паком было бесполезно — он действительно всё видел.

— Да, мы подружились, — признал Тэхён. — Я рисую её портрет.

— Хорошая девушка, — сказал консьерж. — Жалко только, что ей скоро отсюда съезжать.

Тэхён замер.

— Что значит — съезжать?

Дедушка Пак посмотрел на него с удивлением.

— Ты не знал? У неё долг за квартиру. Полгода не платила. Хозяйка — моя племянница, между прочим — сказала, если до пятнадцатого числа не заплатит, выгонит.

— До какого пятнадцатого?

— До этого. Завтра уже десятое. Осталось пять дней.

Тэхён почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Какой долг? — спросил он. — Сколько?

— Хозяйка говорила, около четырёх миллионов вон. Плюс пени. Тысяч пятьсот, может быть.

Пять миллионов вон. Около четырёх тысяч долларов. Для Тэхёна это была большая сумма — он откладывал на выставку почти год. Но для Дженни, у которой не было работы, кроме редких выступлений в маленьких клубах, это было катастрофой.

— Она не говорила мне, — сказал Тэхён тихо.

— А ты не спрашивал. — Консьерж вздохнул. — Она девушка гордая. Не любит просить помощи. Но ты... ты мог бы поговорить с ней. Может, вместе что-то придумаете.

Тэхён кивнул, хотя не знал, что именно он может придумать.

— Спасибо, дедушка Пак, — сказал он. — Я разберусь.

— Удачи тебе, сынок, — консьерж встал, похлопал его по плечу и ушёл в подъезд.

Тэхён остался сидеть на лавочке один.

Внутри всё кипело. Злость. На себя — за то, что не спросил раньше. На Дженни — за то, что не сказала. На этого проклятого продюсера, который оставил её без денег и без песен.

Он достал телефон, нашёл в интернете информацию о Ли Сукджине — том самом продюсере, про которого Дженни рассказывала. Нашёл быстро — у человека была своя студия, сайт, список артистов, с которыми он работал. Выглядело всё респектабельно. Но Тэхён помнил, что Дженни говорила о контракте, о краже песен, о суде.

Он поискал дальше — нашёл несколько статей о том, что артисты обвиняли Ли Сукджина в мошенничестве, но все дела закрывались за недостаточностью улик. Продюсер умел заметать следы.

Тэхён выключил телефон и уставился в небо.

Пять дней.

У него были деньги. Не все пять миллионов, но часть. Он мог бы отдать их Дженни. Но как? Она гордая, она не возьмёт просто так. Нужно придумать что-то, что не оскорбит её достоинство.

Он просидел на лавочке до темноты. Когда фонари зажглись, поднялся и пошёл домой.

В квартире было темно. Сон спал на диване, даже не пошевелился, когда Тэхён вошёл.

Тэхён прошёл в спальню, лёг на кровать и закрыл глаза.

Сверху было тихо.

Дженни не пела сегодня вечером. Может, устала. Может, на неё тоже давил этот срок — пятнадцатое число, которое приближалось с каждым днём.

Тэхён думал о том, что видел в её квартире. Старая мебель, дешёвая техника, минимум вещей. Она не жаловалась, не просила помощи, не ныла. Она просто пела каждое утро и улыбалась, когда видела его.

А за этой улыбкой скрывалась пропасть.

Он заснул под утро, так и не найдя ответа.

В субботу он пришёл к Дженни не в два, а в двенадцать.

Она удивилась, когда открыла дверь — волосы собраны в пучок, на лице маска из зелёной глины, в руках чашка с зелёным чаем.

— Ты рано, — сказала она. — Я не готова.

— Делай вид, что меня нет, — Тэхён вошёл, снимая обувь. — Я просто посижу.

— Что-то случилось?

— Нет. Всё хорошо.

Дженни посмотрела на него с подозрением, но спорить не стала. Ушла в ванную, смыла маску, вернулась в гостиную.

Тэхён уже сидел на диване, рассматривал ноты, разбросанные по столу.

— Ты пишешь новые песни? — спросил он.

— Пытаюсь. — Дженни села рядом, поджав под себя ноги. — Не очень получается. Как будто всё, что я могу сказать, уже сказано.

— Может, тебе нужно новое вдохновение?

— Может быть. — Она посмотрела на него. — Ты что, пришёл читать мне лекции о творчестве?

— Нет. Я пришёл сказать, что портрет почти готов.

Дженни замерла.

— Что значит — почти?

— Осталось несколько мелких деталей. Ещё пара сеансов, и можно заканчивать.

Она опустила глаза.

— А потом? — спросила тихо.

— Что — потом?

— Мы больше не увидимся?

Тэхён не ожидал этого вопроса. Вернее, ожидал, но не знал, что ответить.

— Почему ты решила, что не увидимся? — спросил он.

— Потому что наш договор был про портрет. Ты рисуешь — я пою тихо. Когда портрет будет готов, договор закончится.

— Договор можно продлить.

Дженни подняла глаза. В них мелькнула надежда — и тут же исчезла.

— Не надо меня жалеть, Тэхён, — сказала она. — Я справлюсь.

— Я не жалею. Я просто... — он запнулся. — Мне нравится с тобой проводить время.

Она улыбнулась. Грустно.

— Мне с тобой тоже. Но ничего не вечно.

Тэхён хотел сказать ей про долг. Хотел спросить, почему она не попросила помощи. Хотел предложить деньги.

Но посмотрел в её глаза — гордые, упрямые, готовые к защите — и понял, что сейчас не время. Она откажется. Оскорбится. Закроется.

— Сегодня будем рисовать? — спросила Дженни, вставая с дивана.

— Да, — сказал Тэхён. — Сегодня я буду работать над светом. Садись в кресло.

Она села. Тэхён взял кисть.

Он работал молча, но мысли были не о красках. Он думал о том, как помочь ей, не задев её гордость. О том, что сказать, чтобы она не боялась. О том, как сделать так, чтобы пятнадцатое число не стало для неё концом.

В конце сеанса Дженни подошла к нему, заглянула через плечо.

— Ты добавил свет в глаза, — заметила она. — Они стали теплее.

— Потому что ты стала теплее.

Она покраснела. Отвернулась, сделала вид, что поправляет ноты на столе.

— Тэхён, — сказала она. — Ты знаешь, что у меня долг за квартиру?

Он замер.

— Знаю, — сказал он честно. — Дедушка Пак рассказал.

— И ты не сказал ничего?

— А что я должен был сказать? «Дженни, давай я заплачу»? Ты бы не взяла.

— Ты прав, — она повернулась к нему. — Не взяла бы.

— Но если ты передумаешь...

— Не передумаю. — Её голос стал твёрже. — Я сама виновата. Сама и выкручиваться буду.

— Ты не виновата, что тебя обманули, — сказал Тэхён.

— Виновата, что была дурой.

Она села на диван, обхватила колени руками. Выглядела маленькой, потерянной, совсем не похожей на ту дерзкую певицу, которая открыла ему дверь в коротком халате.

— Я продам гитару, — сказала она. — Она дорогая, vintage. Должна выручить хотя бы часть.

— Гитару, на которой ты пишешь песни?

— Лучше гитара, чем крыша над головой.

Тэхён сел рядом, взял её за руку. Она не отдёрнула.

— Дженни, — сказал он тихо. — Не продавай гитару.

— А что мне делать?

— Дай мне время. Я что-нибудь придумаю.

— Что ты можешь придумать? Ты художник, а не банкир.

— Художники тоже иногда придумывают гениальные вещи.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты странный, — сказала она.

— Ты уже говорила.

— И упрямый.

— Ты тоже.

Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

Тэхён понял, что не пожалеет ни о чём, что сделает ради этой улыбки.