Соседи

Тэхён проснулся в шесть двадцать девять.

За минуту до того, как Дженни начала петь.

Он лежал в темноте, смотрел в потолок и ждал. Сердце билось ровно, спокойно — будто знало, что сейчас произойдёт что-то важное. Рядом, уткнувшись носом ему в бок, спал Сон. Кот расслабился за последние дни, перестал прятаться под кроватью и теперь оккупировал половину постели.

Шесть тридцать.

Сверху раздался голос.

Нежный. Прозрачный. С лёгкой хрипотцой и той самой дерзкой искоркой, которая делала его таким живым.

Сегодня Дженни пела не громко. Не тихо. Она пела так, как поют для одного человека — камерно, интимно, почти шёпотом, но при этом заполняя каждую свободную ноту своим теплом.

Песня была новой.

Тэхён не узнавал мелодию, не слышал её раньше в утренних разминках Дженни. Может, она написала её вчера. Может, сегодня. Может, специально для этого утра.

Слова были простыми, почти детскими:

«Ты спишь за стеной, а я здесь пою,
Ты даже не знаешь, как я тебя жду.
Не утром, не днём, а той самой порой,
Когда тишина становится стеной».

Тэхён замер.

Она пела о нём.

Не о бывшем, не о продюсере, не о ком-то придуманном. О нём. О соседе снизу, который три недели назад ненавидел её пение, а теперь не мог без него заснуть.

Сон поднял голову, повёл ушами. Потом, видимо, решив, что пение не опасное, положил морду обратно на лапы и зажмурился.

Тэхён слушал.

Голос Дженни поднимался всё выше, становился объёмнее, но не терял той самой нежности, которая пробирала до мурашек. Она пела о том, как трудно быть одной. О том, как важно знать, что кто-то слышит. О том, что даже если этот кто-то никогда не скажет ни слова, одного его дыхания за стеной достаточно, чтобы мир не казался таким пустым.

К восьмой строфе Тэхён понял, что улыбается.

Широко. Открыто. По-дурацки счастливо.

В темноте, в своей постели, под пение соседки сверху.

Сон поднял голову, посмотрел на хозяина с недоумением.

— Что? — сказал Тэхён шёпотом. — Я могу. Я имею право.

Кот фыркнул и переполз на другой край кровати — подальше от этого странного человека, который улыбается в шесть утра без всякой причины.

Песня закончилась.

Тишина.

Но теперь тишина не была пустой. Она была наполненной — тем, что только что прозвучало. Тем, что осталось в воздухе дрожащими нотками.

Тэхён лежал и думал: когда он в последний раз улыбался просто так? Не потому, что была хорошая новость. Не потому, что удачно продал картину. Не потому, что кто-то похвалил его работу.

Просто так. От того, что внутри стало тепло.

Кажется, никогда.

Харин не заставляла его улыбаться. Она заставляла его добиваться, стараться, доказывать. Она была той, ради кого он выкладывался на все сто, но даже когда он выкладывался, она редко была довольна.

А Дженни просто пела. И этого оказывалось достаточно.

Тэхён встал, когда за окном начало светлеть. Сварил кофе, сделал бутерброды, налил миску корма Сону. Кот ел с аппетитом — в последние дни он вообще стал есть больше, будто тоже чувствовал, что напряжение уходит.

После завтрака Тэхён спустился в мастерскую.

Он не планировал сегодня работать. Хотел просто посидеть, привести мысли в порядок. Но когда открыл дверь и вдохнул запах масла и скипидара, руки сами потянулись к краскам.

Он сел за мольберт. Взял кисть.

И начал рисовать.

Не думая. Не планируя. Не пытаясь создать шедевр. Просто водил кистью по холсту, смешивая краски, добавляя тени и свет.

Через час он отложил кисть и посмотрел на результат.

Это была Дженни.

Не та, которую он рисовал вчера и позавчера — в кресле у окна, в небесно-синем платье. Другая. Та, которую он только что слышал. Поющая для него в шесть тридцать утра.

На портрете она стояла у окна, лицом к свету. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, волосы развеваются на невидимом ветру. Вокруг неё — не краски, а ноты. Мельчайшие, почти невидимые глазу, но Тэхён знал, что они там есть.

Он нарисовал её голос.

Сон, который увязался за ним в мастерскую, запрыгнул на стул и уставился на портрет. Посидел, подумал, потом одобрительно моргнул.

— Правда? — спросил Тэхён.

Кот зевнул.

Тэхён рассмеялся. Громко, свободно, как не смеялся уже очень давно.

В два часа дня он поднялся к Дженни, как обычно. Но на этот раз не с пустыми руками — нёс под мышкой набросок, который сделал утром.

Дженни открыла дверь. Сегодня она была в длинной футболке и леггинсах, волосы распущены, на ногах — пушистые носки с единорогами.

— Ты рано, — сказала она.

— Я рано каждый день.

— Сегодня особенно. — Она заметила холст. — Что это?

— Сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы.

— Этот тебе понравится.

Они прошли в гостиную. Тэхён поставил холст на мольберт, повернул к Дженни.

Она смотрела долго. Молча. Тэхён боялся, что она снова заплачет.

— Это я, — сказала она наконец.

— Да.

— Та, которая поёт для тебя по утрам.

— Да.

— Ты нарисовал мой голос.

— Я попытался.

Дженни подошла ближе, провела пальцами по краю холста.

— Тэхён, — сказала она. — Это прекрасно.

Он выдохнул — и только сейчас понял, что задержал дыхание.

— Ты правда так думаешь?

— Я не думаю. Я знаю. — Она повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы, но она улыбалась. — Никто никогда не рисовал меня такой.

— Какой?

— Настоящей.

Тэхён хотел сказать что-то ещё, но Дженни шагнула к нему и обняла. Коротко, крепко, почти отчаянно. Спрятала лицо у него на груди.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть.

Тэхён обнял её в ответ. Дурак. Он был настоящим дураком, потому что не знал, что делать с этим теплом, которое разливалось по всему телу. Он просто стоял и держал её, боясь пошевелиться, боясь спугнуть.

— Дженни, — сказал он тихо.

— М-м-м?

— Ты сегодня пела обо мне.

Она замерла. Потом отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.

— Ты понял?

— Я понял.

— И как тебе?

— Мне... — Тэхён запнулся. — Мне понравилось.

Дженни улыбнулась. Той самой улыбкой — счастливой, настоящей, которую он нарисовал.

— Тогда я буду петь о тебе каждое утро, — сказала она.

— Договорились.

Они просидели в гостиной до вечера. Дженни играла на гитаре — новые песни, старые песни, просто мелодии, которые рождались здесь и сейчас. Тэхён рисовал наброски — её руки на грифе, её профиль на фоне окна, её кошку Бастинду, которая нагло спала на его куртке.

В какой-то момент он понял, что перестал считать дни с тех пор, как в его жизни появился её голос. Перестал считать часы до следующего сеанса. Перестал бояться пустоты.

Пустота ушла.

Не исчезла совсем — Тэхён знал, что она вернётся, если он перестанет работать, перестанет слушать, перестанет чувствовать. Но сейчас её не было. И это было главным.

Вечером, когда Тэхён собрался уходить, Дженни остановила его в дверях.

— Подожди, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что дать.

Она ушла в спальню, вернулась через минуту с листом бумаги. Протянула Тэхёну.

Это были ноты. Новая песня — та самая, которую она пела сегодня утром. С нотами, со словами, с пометками на полях.

— Ты первым её услышал, — сказала Дженни. — Ты должен быть первым, у кого она останется.

Тэхён взял лист, аккуратно сложил.

— Я сохраню, — сказал он.

— Спрячь под подушку. На счастье.

Он улыбнулся.

— Спокойной ночи, соседка.

— Спокойной ночи, сосед.

Тэхён спустился к себе. Положил ноты на стол, рядом с рисунком Дженни. Посмотрел на них — на её почерк, на её ноты, на её песню, написанную для него.

Сон запрыгнул на стол, понюхал лист.

— Не трогай, — сказал Тэхён. — Это важное.

Кот фыркнул и ушёл на диван.

Тэхён лёг спать. И заснул под тихое пение сверху.

Ему снилась Дженни. Она стояла на сцене, в свете софитов, и пела — громко, свободно, красиво. А он сидел в первом ряду и улыбался.

Сон разбудил его в шесть тридцать.

Не потому, что Дженни пела громко. А потому, что впервые за долгое время кот сам запрыгнул на кровать и начал тыкаться носом в лицо.

— Иду-иду, — пробормотал Тэхён, садясь.

Сверху лилась песня. Новая. Снова про него.

Тэхён улыбнулся в темноту.

И понял, что это самый счастливый период в его жизни за последние три года.