Соседи

Следующее утро началось не с пения.

Тэхён проснулся от того, что кто-то осторожно стучал в его дверь. Не громко, не настойчиво — так стучатся, когда не хотят разбудить, но очень нужно передать что-то важное.

Он встал, натянул спортивные штаны, прошлёпал босыми ногами в прихожую. Сон уже сидел у двери, поводя ушами.

Тэхён открыл.

На пороге никого не было.

Но на полу лежал сложенный лист бумаги — плотной, шершавой, похожей на ту, что используют для нот. Тэхён поднял его, развернул.

И замер.

Внутри был рисунок.

Не акварель, не масло — быстрый, живой набросок карандашом. Кот Сон, каким Тэхён его никогда не видел — спящий на подоконнике, свернувшись калачиком, с довольной, почти наглой мордой. Дженни нарисовала его с такой любовью к деталям, что Тэхён узнал каждую полоску на кошачьей шерсти.

Внизу, мелким, почти неразборчивым почерком, было написано:

«Доброе утро, сосед снизу. Ты проспал моё пение. Я пела громко, как договаривались. Но ты храпел и не слышал. Вот тебе кот в компенсацию.

P.S. Твой Сон слишком красивый. Я хочу его украсть.

P.P.S. Просыпайся быстрее. Я жду тебя в два».

Тэхён перечитал записку три раза. Потом улыбнулся — широко, по-детски, сам не замечая этого.

Сон подошёл, понюхал лист и одобрительно мяукнул.

— Она хочет тебя украсть, — сказал Тэхён коту. — Что скажешь?

Сон сел на пол и начал умываться. По кошачьим меркам это означало: «Посмотрим».

Тэхён не стал ждать двух часов.

Он быстро привёл себя в порядок — душ, свежая футболка, даже брызнул любимой туалетной водой, которую не использовал с тех пор, как Харин ушла. Потом взял блокнот для набросков, карандаши и поднялся к Дженни.

Она открыла дверь почти сразу — будто стояла и ждала за ней.

На Дженни были старые джинсы и растянутый свитер, из-под которого выглядывала кружевная майка. Волосы собраны в высокий хвост, на лице — ни грамма макияжа. И она была прекрасна.

— Ты пришёл рано, — сказала она.

— Ты меня разбудила.

— Я тебя разбудила? — Дженни притворно нахмурилась. — Я стучала так тихо, что мышь бы не проснулась.

— Я почувствовал. — Тэхён вошёл в квартиру, снимая кроссовки. — Спасибо за рисунок. Сон в восторге.

— Сон или ты?

— Оба.

Дженни улыбнулась той самой улыбкой — с дерзкой искоркой.

Они прошли в гостиную. Тэхён заметил, что в квартире стало чище — ноты аккуратно сложены на столе, чашки вымыты, на диване лежит свежий плед. Бастинда спала на подоконнике, свернувшись клубком.

— Ты убралась, — заметил Тэхён.

— Ты вчера весь пол отскрёб, пока я спала. Совестно стало.

Она села в кресло у окна — то самое, которое уже стало их «местом для портрета». Тэхён поставил мольберт, закрепил холст.

— Сегодня я буду не только позировать, — сказала Дженни. — У меня есть для тебя задание.

— Какое?

— Ты должен нарисовать мне улыбку.

Тэхён поднял бровь.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Вчера на портрете я была слишком грустной. А сегодня я хочу быть счастливой.

— И что для тебя счастье?

Дженни задумалась. Постучала пальцами по подлокотнику кресла.

— Не знаю, — сказала она честно. — Может быть, ты мне покажешь.

Тэхён взял карандаш — не уголь, не кисть, а простой графитовый карандаш, которым рисовал самые первые, самые честные наброски.

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.

Они работали молча. Тэхён рисовал быстро, почти не глядя на холст — всё его внимание было сосредоточено на Дженни. На том, как свет падает на её лицо. Как она прикусывает нижнюю губу, когда думает. Как её глаза становятся теплее, когда она смотрит на него.

Через час Тэхён отложил карандаш.

— Готово? — спросила Дженни.

— Набросок. Краски — в следующий раз.

— Покажи.

Он повернул холст.

Дженни посмотрела и замерла.

Набросок был другим. Не таким, как вчера. Не грустным, не трогательным — светлым. Тэхён нарисовал её улыбающейся. Не той улыбкой, которую она показывала миру — дерзкой, насмешливой. А той, которую он видел, когда она смотрела на Бастинду. Когда она пробовала пиццу, которую они заказали вместе. Когда она сказала: «Ты странный».

Счастливой улыбкой.

— Откуда ты знаешь, как я улыбаюсь? — спросила Дженни тихо.

— Я видел. Несколько раз. Очень хотелось запомнить.

Дженни отвернулась к окну. Тэхён заметил, как дрогнули её ресницы.

— Ты опасный человек, Ким Тэхён, — сказала она. — Ты видишь то, что я старательно прячу.

— Художники вообще опасные люди.

— Знаю. Мой бывший тоже был художником.

— Я не твой бывший.

— Я помню.

Они замолчали. В тишине было слышно, как Бастинда переворачивается на подоконнике, как где-то на улице сигналит машина, как Тэхён дышит — глубоко и ровно.

Дженни встала с кресла, подошла к нему.

— Дай мне карандаш, — сказала она.

— Зачем?

— Хочу кое-что нарисовать.

Тэхён протянул ей карандаш. Она взяла его, села на пол, положила перед собой лист бумаги — чистый нотный лист, один из тех, что лежали на столе.

И начала рисовать.

Тэхён смотрел, как её пальцы — длинные, тонкие, с идеальными ногтями — ведут линию за линией. У неё не было художественного образования, но она интуитивно чувствовала форму, свет, тень.

Через несколько минут на листе появился он.

Тэхён, сидящий на табурете перед мольбертом. Нахмуренный, сосредоточенный, с кистью в руке. Дженни нарисовала его не таким, каким он был на самом деле, а таким, каким она его видела — красивым, сильным, но уставшим.

С пустотой в глазах, которую она, кажется, тоже умела замечать.

— Это я? — спросил Тэхён.

— А ты не узнаёшь?

— Узнаю. Но я не знал, что выгляжу таким...

— Каким?

— Одиноким.

Дженни отложила карандаш, посмотрела на него.

— Мы оба одинокие, — сказала она. — Только ты скрываешь это за молчанием, а я — за песнями.

Тэхён взял лист, рассмотрел внимательнее. Увидел крошечную деталь, которую не заметил сразу — в углу рисунка Дженни нарисовала маленького кота. Сона. Он сидел у ног Тэхёна и смотрел на хозяина снизу вверх.

— Спасибо, — сказал Тэхён.

— За что?

— За то, что ты меня видишь.

Дженни смутилась. Встала, отошла к окну.

— Это просто рисунок, — сказала она. — Ничего особенного.

— Для меня — особенный.

Они больше не говорили о рисунках в тот день. Тэхён закончил сеанс, они заказали суши, поели на диване, болтая о всякой ерунде. Дженни рассказала, что любит дождь, потому что под дождём можно петь громко и никто не услышит. Тэхён сказал, что любит зиму, потому что зимой краски ложатся по-особенному.

— Холодные оттенки? — спросила Дженни.

— Нет. Тёплые. Когда на улице снег, а дома горит камин — это самое лучшее сочетание.

— У тебя есть камин?

— Нет. Но я мечтаю.

Дженни улыбнулась. Той самой улыбкой, которую Тэхён только что нарисовал.

Вечером, перед уходом, Дженни отдала ему рисунок.

— Возьми, — сказала она. — Это тебе.

— Ты уверена?

— Да. Считай это авансом за портрет.

Тэхён взял лист, аккуратно сложил и положил в карман.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, сосед.

Он вышел на лестничную клетку, спустился на свой этаж. Открыл дверь, и Сон сразу бросился к нему — требовал еды и внимания.

Тэхён насыпал корм, погладил кота, потом достал рисунок, разложил на столе.

Смотрел долго.

Потом взял свой блокнот для набросков и начал рисовать.

Не портрет. Не пейзаж. А то, что чувствовал.

Он рисовал Дженни — но не такую, какой она была сегодня. А такой, какой она станет завтра. С улыбкой, которая ещё не родилась. Со счастьем, которое она ищет.

Тэхён рисовал до глубокой ночи.

Сверху не доносилось ни звука — Дженни, наверное, спала. Но в тишине не было пустоты. Потому что на столе лежал её рисунок. Потому что в кармане была её записка. Потому что внутри у него что-то тёплое росло и требовало выхода.

Наутро Тэхён проснулся от пения.

Громкого. Отчаянного. Настоящего.

Дженни пела во весь голос — не ту грустную балладу, а что-то новое, ритмичное, почти танцевальное. В её голосе не было боли — только жизнь. Только энергия. Только желание быть услышанной.

Тэхён улыбнулся, встал, подошёл к столу. Взял лист бумаги — чистый, плотный — и написал:

«Доброе утро, соседка сверху. Твоё пение наконец-то не бесит. Продолжай в том же духе.

P.S. Я тоже хочу украсть Бастинду. Она похожа на мою бывшую.

P.P.S. Жди меня в два».

Он поднялся к Дженни, положил записку под дверь, постучал три раза и быстро спустился вниз.

Услышал, как дверь открылась, как Дженни хмыкнула, читая.

А потом — её смех.

Звонкий, как рассыпавшиеся стеклянные шарики.

Смех, который Тэхён запомнил навсегда.