Соседи

Тэхён не помнил, как заснул.

Кажется, они сидели на диване, и Дженни плакала — тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнимал её, чувствуя, как её тело сотрясают мелкие, беззвучные рыдания. Бастинда сидела на спинке дивана и смотрела на них жёлтыми глазами. За окном медленно светлело.

А потом — темнота.

Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза и увидел Дженни — бледную, растрёпанную, с красными глазами, но уже не такую опустошённую, как ночью.

— Ты храпел, — сказала она. В её голосе не было прежней дерзости, но и вчерашней безнадёжности — тоже. Просто констатация факта.

— Я не храплю, — ответил Тэхён хрипло.

— Храпишь. И кот Сон, наверное, тебя уже обыскался.

Тэхён посмотрел на часы. Десять утра. Он проспал на полу, прислонившись к дивану, четыре часа. Спина затекла, шея болела, но он чувствовал себя странно — отдохнувшим.

— Я пойду, — сказал он, вставая. — Тебе нужно... тебе надо...

— Знаю, — перебила Дженни. — Но не знаю, что именно.

Она проводила его до двери. Остановилась на пороге, кусая губу. Тэхён видел, как ей хочется что-то сказать, но она не решается.

— Я приду вечером, — сказал он. — Если ты не против.

Дженни кивнула.

— Приходи. Только... не говори ничего. Просто будь рядом.

— Хорошо.

Тэхён спустился к себе. Сон встретил его возмущённым мяуканьем — миска была пуста, кот явно не завтракал.

— Прости, — сказал Тэхён, насыпая корм. — Я задержался.

Сон фыркнул и уткнулся носом в миску. Тэхён сел на корточки и погладил его по спине. Кот сначала напрягся, потом расслабился и заурчал.

— У неё проблемы, Сон, — сказал Тэхён. — Большие проблемы. И я не знаю, как помочь.

Кот, разумеется, не ответил. Но Тэхёну почему-то стало легче.

Он провёл остаток дня в мастерской. Не рисовал — просто сидел, смотрел на неоконченный портрет Дженни. Глаза на холсте оставались пустыми. Тэхён боялся их закончить, потому что не знал, какие они сейчас — вчерашние, полные боли, или сегодняшние, уставшие, но живые.

В шесть вечера он поднялся к Дженни.

Дверь была открыта — на этот раз не приоткрыта, а распахнута настежь. Тэхён вошёл и замер.

Дженни сидела на кухне за маленьким столиком. В руках она держала чашку с чаем, перед ней лежали ноты. Не те, страшные, с логотипом студии, а её — исписанные её быстрым, нервным почерком.

Она что-то писала.

— Ты пришёл, — сказала она, не поднимая головы. — Садись. Чай в чайнике.

Тэхён сел напротив, налил себе чаю. Молчал. Дженни дописала строчку, отложила ручку и подняла глаза.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Я не могу петь. Не потому, что не хочу. А потому, что боюсь. Вдруг у меня ничего не выйдет? Вдруг голос сломался вместе со всем остальным?

— Не сломался, — сказал Тэхён. — Я слышал тебя вчера. В три часа ночи.

Дженни покраснела.

— Ты слышал?

— Весь дом слышал. Ты пела так, будто хотела разбудить мёртвых.

— Извини, — она опустила голову. — Я не хотела... я просто...

— Не извиняйся, — перебил Тэхён. — Это было красиво. Больно, но красиво. Твой голос не сломался. Он просто... устал.

Дженни долго смотрела на него. Потом встала, подошла к окну и замерла, глядя на вечерний двор.

— Мой продюсер, — сказала она тихо. — Его звали Ли Сукджин. Я познакомилась с ним два года назад. Он говорил, что у меня талант. Что я стану звездой. Что он сделает из меня то, чего я достойна.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я поверила. Подписала контракт, не читая. Отдала ему все песни — наработанные за пять лет. Он обещал, что это формальность, что права останутся за мной. Я была такой дурой.

— Ты не была дурой, — сказал Тэхён. — Ты доверяла.

— Вот именно. Доверяла. А он взял и исчез. Вместе с моими песнями. Через месяц я узнаю, что он продал их другой певице. Той, которая уже звезда. А мне прислал письмо — формальное, через адвоката — что я нарушила условия контракта и должна компенсацию.

Дженни сжала пальцы так, что побелели костяшки.

— Теперь у меня нет песен. Нет денег. Есть долг, который я не могу заплатить. И голос, который я боюсь использовать.

Тэхён встал, подошёл к ней. Встал рядом у окна, не касаясь.

— Почему ты не обратилась в полицию? — спросил он.

— Потому что контракт был составлен так, что я ничего не докажу. Сукджин — юрист по образованию. Он подстраховался со всех сторон.

— Но есть же адвокаты, которые помогут...

— У меня нет денег на адвоката, Тэхён. Я едва свожу концы с концами. Плачу за эту квартиру только потому, что хозяйка — моя бывшая одноклассница и сжалилась надо мной.

Тэхён замолчал. Он хотел сказать, что поможет. Что найдёт деньги, адвоката, доказательства. Но знал — сейчас эти слова прозвучат пустыми.

— Давай я нарисую твой портрет, — сказал он вместо этого. — Настоящий. До конца.

Дженни удивлённо посмотрела на него.

— Зачем?

— Чтобы ты увидела себя такой, какой тебя вижу я.

Она хотела возразить — он видел это по её губам. Но потом передумала и просто кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Рисуй.

Они вернулись в гостиную. Тэхён поставил мольберт, взял кисти. Дженни села в кресло у окна — то самое, где позировала первые три дня.

Но сегодня всё было иначе.

Дженни не улыбалась. Не играла с ним в кошки-мышки. Просто сидела, смотрела в одну точку и молчала.

Тэхён рисовал.

Он работал быстро, почти лихорадочно — будто боялся, что она передумает, встанет и уйдёт. Краски ложились на холст одна за другой: тёплые тона кожи, тёмные волны волос, тени под глазами, которые она так старательно прятала за тональным кремом.

Глаза.

Самое трудное.

Тэхён долго не мог решиться. Стоял с кистью в руке, смотрел на Дженни и не знал, какой цвет выбрать. Карие, с золотистым отливом — это он запомнил. Но оттенок зависел от настроения. От света. От того, плакала она или смеялась.

Сегодня в её глазах была глубокая, тихая печаль. Не отчаяние, как ночью, а принятие. Смирение.

Тэхён взял тёмно-коричневую краску, добавил каплю золотой и осторожно нанёс первый мазок.

— Ты долго смотришь, — сказала Дженни.

— Глаза — это самое важное.

— Почему?

— Потому что они — это ты. Всё остальное можно подделать. Глаза — нет.

Дженни замолчала. Тэхён продолжал работать.

Через час он отложил кисть.

— Готово? — спросила Дженни.

— На сегодня да.

— Можно посмотреть?

Тэхён помедлил. Обычно он никогда не показывал незаконченные работы — это сбивало восприятие. Но сегодня сделал исключение.

Повернул холст к Дженни.

Она встала с кресла, подошла ближе. Смотрела долго, молча. Тэхён боялся, что она заплачет.

— Это я? — спросила Дженни шёпотом.

— А ты не узнаёшь?

— Узнаю. Но я никогда не видела себя... такой.

— Какой?

— Трогательной. — Она провела пальцами по краю холста, не касаясь краски. — У меня всегда был образ. Сильная, независимая, с характером. А здесь я... просто грустная девчонка, которой нужна помощь.

— Это не грусть, — сказал Тэхён. — Это честность.

Дженни посмотрела на него. Близко-близко, почти в упор. Тэхён чувствовал её дыхание — тёплое, с запахом мяты.

— Ты странный, — сказала она. — Ты должен меня ненавидеть. Я бужу тебя каждое утро. Я пою громко, я хамлю, я бью шваброй по потолку в ответ. А ты рисуешь мой портрет и говоришь, что я честная.

— Я не говорил, что ненавижу. Я говорил, что ты мешаешь мне спать. Это разные вещи.

— Но ты жаловался участковому.

— Жаловался.

— Писал заявления.

— Писал.

— А теперь рисуешь меня и спишь на моём полу.

— Это был пол. Да.

Дженни улыбнулась. Первая улыбка за последние два дня. Не из прошлого, прежняя — с той самой дерзкой искоркой.

— Спорим, ты не сможешь нарисовать меня завтра, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я буду петь. Громко. Как раньше.

— А как же боишься, что голос сломался?

Дженни подошла к своему креслу, взяла гитару. Села, положила инструмент на колени, перебрала струны.

— Если я не начну сейчас, то никогда не начну, — сказала она. — Как там твоя пустота? Отступает?

Тэхён кивнул.

— Тогда я тоже начну. С завтрашнего утра.

Она взяла первый аккорд. Нежно, тихо, почти неслышно. И запела.

Не ту песню, которую пела раньше. Новую. Про утро, которое наступает после самой тёмной ночи. Про тишину, которая страшнее шума — но и она когда-нибудь заканчивается.

Голос был не громким. Слабым, даже чуть фальшивым. Но в нём появилось то, чего Тэхён не слышал раньше.

Надежда.

Он слушал, стоя у окна, и чувствовал, как внутри у него разливается тепло. Не то, от которого становится стыдно. А то, от которого хочется жить.

Дженни допела и положила гитару.

— Как тебе? — спросила она.

— Ты снова поёшь, — сказал Тэхён. — Это главное.

Она улыбнулась. Настоящей, открытой улыбкой.

Тэхён собрал кисти и холст. Подошёл к двери, обернулся.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Ты не хочешь остаться? — спросила Дженни. В её голосе не было кокетства. Только странная, почти детская неуверенность.

— Хочу, — честно ответил Тэхён. — Но не могу.

— Почему?

— Потому что если я останусь сейчас, то завтра не смогу уйти.

Дженни покраснела. Отвернулась к окну, пряча лицо.

— Тогда иди, — сказала она тихо. — Но завтра приходи снова.

— Обязательно.

Тэхён вышел на лестничную клетку. Спустился к себе, открыл дверь. Сон сидел на коврике в прихожей и смотрел на него с осуждением.

— Я знаю, — сказал Тэхён, гладя кота. — Я сам не понимаю, что делаю.

Он лёг спать в двенадцать.

И заснул под тихое пение сверху.

Дженни не спала. Она пела — тихо, почти шёпотом, ту самую новую песню. Про утро, которое обязательно наступит.

Тэхён улыбнулся в темноте и закрыл глаза.

Ему снилась Дженни. Она стояла у окна в том самом небесно-синем платье, и в её глазах не было печали. Только лёгкая, дерзкая насмешка.

— Сосед, — сказала она во сне. — Ты всё ещё слишком громко дышишь.

А он проснулся счастливым.