Соседи

Следующие три дня Тэхён жил в странном, непривычном режиме.

Он просыпался в шесть утра под тихое пение Дженни. Нежное, прозрачное, почти шёпотом. Потом завтракал, шёл в мастерскую, работал над новыми набросками. В два часа поднимался к Дженни на сеанс. Рисовал, пока свет не начинал меняться. Иногда они заказывали пиццу или суши, сидели на диване, болтали о всякой ерунде. Потом Тэхён уходил, ложился спать и снова засыпал под голос сверху.

На третий день он поймал себя на том, что улыбается, когда слышит её. Просто так, без причины. Словно внутри завёлся маленький механизм, который включался ровно в шесть тридцать и не желал выключаться.

Тэхён не знал, хорошо это или плохо. Он вообще перестал понимать, что с ним происходит.

Харин никогда не заставляла его улыбаться просто так. С Харин всё было сложно — ревность, ссоры, примирения, обещания, которые никто не собирался выполнять. Дженни была другой. Она не обещала ничего. Просто пела по утрам и позировала по вечерам.

Но почему-то именно это заставляло его чувствовать себя живым.

На третий день вечером, когда Тэхён уже собирался уходить, Дженни остановила его в дверях.

— Ты завтра приходишь? — спросила она. В её голосе прозвучало что-то, похожее на неуверенность.

— Да, — ответил Тэхён. — В два, как обычно.

— Хорошо, — она кивнула. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он спустился на свой этаж, лёг в кровать и закрыл глаза. Сон устроился у него на груди и довольно заурчал.

Тэхён заснул почти сразу.

И проснулся в трёх часах ночи от того, что сверху кто-то громко запел.

Он сел на кровати, протирая глаза. Сон слетел с него, испуганно мяукнул и забился под кровать.

Сверху лился голос.

Не тихий, не нежный, не приглушённый. Громкий. Отчаянный. Почти крик.

Дженни пела не мелодию — она выплёвывала слова, как будто каждое из них причиняло боль. Её голос, обычно такой прозрачный и лёгкий, сегодня звучал надрывно, с хрипотцой, с срывающимися нотами.

И Тэхён узнал песню.

Ту самую. Которую она пела каждое утро. Про предательство. Про утро, которое приносит ложь.

Но сейчас, в три часа ночи, она звучала иначе. Не как утренняя рутина, не как разминка для голоса. Как крик души.

«Ты обещал, что не уйдёшь, но утро показало — ложь».

Тэхён слушал, и внутри него что-то сжималось. Он никогда не слышал, чтобы кто-то пел с такой болью. Даже на концертах, даже в записях, где артисты выкладываются на полную, не бывает так — по-настоящему, без остатка.

Это была не песня. Это была исповедь.

Дженни пела о человеке, который обещал быть рядом, а ушёл. О человеке, который украл что-то важное — не просто вещь, а мечту, будущее, веру в себя. О том, как трудно просыпаться по утрам, когда внутри пустота. О том, что единственный способ не сойти с ума — петь.

Тэхён встал с кровати, подошёл к окну. На улице было темно, только редкие фонари освещали пустой двор. Где-то далеко лаяла собака. Сверху продолжала звучать песня.

Он вдруг понял, что Дженни поёт сейчас не для него. Она поёт для себя. Потому что если замолчит — то развалится на куски.

И он знал это чувство.

Потому что сам каждый день смотрел на пустой холст и чувствовал, как пустота внутри становится всё больше. И единственное, что спасало... спасало ли что-то?

Раньше его спасали краски. А потом Харин ушла, и краски перестали работать.

Дженни спасал голос.

И сейчас, в три часа ночи, её голос спасал её от того, чтобы разбиться вдребезги.

Тэхён не знал, что делать. Подняться к ней? Постучать в дверь? Сказать что-то? Но что можно сказать человеку, который поёт о своей боли в три часа ночи?

«Я слышу тебя»?

«Ты не одна»?

«Я понимаю»?

Всё это звучало фальшиво. Даже в его собственной голове.

Поэтому Тэхён просто сел на пол, прямо у окна, закрыл глаза и слушал.

Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Тишина. Гулкая, тяжёлая, почти осязаемая.

Тэхён ждал.

Через минуту сверху послышались шаги. Быстрые, нервные. Туда-сюда. Потом звук открываемого окна. Потом — ничего.

Он сидел так ещё полчаса. Слушал тишину, которая казалась ему теперь страшнее любого шума.

Потому что в тишине Дженни была одна со своей болью.

А он не мог к ней прийти.

Утром в шесть тридцать Дженни не запела.

Тэхён проснулся от будильника — впервые за две недели. Солнце уже светило в окно, за окном чирикали воробьи, где-то внизу сигналила машина.

Сверху — тишина.

Тэхён лежал и ждал.

Минута. Две. Пять. Десять.

Тишина.

Он встал, умылся, сварил кофе. Сон крутился под ногами, просил есть. Тэхён насыпал ему корм, но кот даже не притронулся — уставился в потолок, будто тоже ждал привычного пения.

— Она заболела, — сказал Тэхён коту. — Или устала. Или...

Или сломалась.

Он не договорил.

Весь день прошёл в тревожном ожидании. Тэхён сидел в мастерской, но не мог работать. Кисти валялись на полу, краски высыхали на палитре. Он смотрел на набросок портрета Дженни — уже почти готовый, только глаза оставались пустыми, безжизненными — и не знал, как их закончить, не видя оригинал.

В два часа дня он поднялся к Дженни и постучал.

Никто не открыл.

Он постучал ещё раз, громче.

Тишина.

— Дженни? — позвал он. — Ты дома?

Ни ответа, ни звука.

Тэхён прижался ухом к двери. За ней было тихо. Слишком тихо. Ни шагов, ни голоса, ни даже привычного шороха нот, которые она вечно разбрасывала по полу.

Он спустился вниз, хотел позвонить консьержу, но раздумал. Не мог же он заявить, что соседка не поёт, и поэтому он беспокоится? Это звучало безумно даже для него самого.

Поэтому он ждал.

Вечером он снова поднялся. Снова постучал. Снова тишина.

В десять вечера — ещё раз. Бесполезно.

Тэхён не спал всю ночь. Лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал тишину.

Тишина давила.

Она была тяжёлой, липкой, как смола. Она забиралась в уши, в голову, под кожу. Тэхён вдруг понял, как сильно привык к пению Дженни. Как сильно оно стало частью его жизни — даже когда он этого не замечал.

Без него мир казался серым. Как холсты, которые он мазал после ухода Харин.

В три часа ночи он не выдержал.

Оделся, вышел на лестничную клетку и поднялся к двери Дженни. Поднял руку, чтобы постучать — и замер.

Потому что дверь была приоткрыта.

Сантиметра на два. Не заперта. Просто — не закрыта до конца.

Тэхён помедлил секунду, толкнул дверь и вошёл.

В прихожей горел тусклый ночник. Гитара стояла в углу, прислонённая к стене. Пара кроссовок валялась на полу. Всё как обычно — и в то же время не так.

Воздух был тяжёлым. Спёртым. Как в комнате, где несколько дней никто не открывал окна.

— Дженни? — позвал Тэхён тихо.

Никто не ответил.

Он прошёл в гостиную.

Ноты разбросаны по всему полу. Чашки с засохшим чаем на столе. Пустые бутылки из-под воды. И на диване — свёрнутая калачиком фигурка в длинной футболке.

Дженни спала.

Или не спала — Тэхён не мог разобрать в темноте. Она лежала лицом к спинке дивана, поджав колени к груди. Волосы разметались по подушке. Рядом с ней сидела Бастинда и смотрела на Тэхёна жёлтыми, немигающими глазами.

Тэхён сделал шаг вперёд.

И увидел.

На полу, рядом с диваном, лежали ноты. Не обычные, исписанные её каракулями. Чистые, типографские — с логотипом какой-то звукозаписывающей студии. И сверху — лист бумаги, исписанный чужим, незнакомым почерком.

Тэхён не должен был читать. Это было не его дело. Но буквы сами прыгали в глаза.

«...все права на песни переходят к ООО „Медиа-Арт"... аннулирование авторских свидетельств... судебное разбирательство... задолженность в размере...»

Он не дочитал.

Потому что понял.

Дженни не просто пела о предательстве. Она пережила его. Кто-то — продюсер? бывший? — украл её песни. Её голос, её душу, всё, что она создала. Оставил с долгами и пустотой.

И теперь она молчала.

Потому что больше не могла петь.

Тэхён опустился на колени рядом с диваном. Посмотрел на спящую Дженни. На её лицо — бледное, осунувшееся, даже во сне напряжённое.

Бастинда зашипела на него, но он не обратил внимания. Осторожно, боясь разбудить, убрал прядь волос с её щеки.

— Дженни, — прошептал он. — Я здесь. Я рядом.

Она не проснулась.

Тэхён нашёл в шкафу плед, укрыл её. Убрал ноты и письмо со стола — спрятал в ящик, чтобы она не видела, когда проснётся. Вымыл чашки, выбросил пустые бутылки. Открыл окно — впустил свежий ночной воздух.

Потом сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и закрыл глаза.

Бастинда, решив, что он не опасен, спрыгнула с дивана, устроилась у него на коленях и заурчала.

Тэхён сидел так до утра.

Слушал дыхание Дженни. Смотрел, как медленно светлеет небо за окном. Как первые лучи солнца касаются её лица, её волос, её бледных губ.

В шесть тридцать она не запела.

В шесть тридцать она открыла глаза.

Увидела его, сидящего на полу с её кошкой на коленях. Увидела вымытую посуду, открытое окно, порядок, которого здесь не было несколько дней.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она хрипло. В её голосе не было ни дерзости, ни нежности. Только усталость.

— Не мог уснуть, — сказал Тэхён. — Тишина слишком громкая.

Дженни посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах блестели непролитые слёзы.

— Ты всё видел? — спросила она.

— Достаточно.

Она отвернулась к стене, подтянула колени к груди.

— Уходи, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Не надо меня жалеть.

— Я не жалею, — сказал Тэхён. — Я понимаю.

— Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю. — Он встал, подошёл к дивану, сел на край. — Я тоже не могу рисовать. Три месяца. Пустой холст. Пустая голова. Пустое сердце.

Дженни обернулась.

В её глазах мелькнуло удивление. Боль. Неверие.

— Правда? — спросила она шёпотом.

— Правда, — сказал Тэхён. — Пока ты не начала петь.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Долгих. Тяжёлых. Полных всего, что нельзя было сказать словами.

Потом Дженни протянула руку и коснулась его пальцев.

— Не уходи, — сказала она. — Пожалуйста. Мне так трудно быть одной.

— Я здесь, — повторил Тэхён. — И никуда не уйду.

Он взял её руку в свою. Тёплую, худую, с длинными пальцами пианистки — или певицы, которая пишет песни на нотных листах.

Сверху не доносилось ни звука.

Впервые за много дней Тэхён не хотел, чтобы Дженни пела.

Он хотел, чтобы она просто была рядом.