Соседи

Тэхён не спал всю ночь.

Не потому, что не мог — а потому, что боялся пропустить то особенное время, когда город затихает, а мысли становятся ясными. Раньше он работал по ночам, потому что ночь принадлежала ему и его краскам. Теперь он лежал в темноте и думал о завтрашнем дне.

О завтрашнем дне, когда он впервые за три месяца возьмёт в руки кисть не для того, чтобы мазать серые кляксы на белый холст. А для того, чтобы нарисовать женщину с голосом, который застревал под рёбрами и грел оттуда, как маленькое солнце.

Тэхён перевернулся на бок. Сон, который дремал у него в ногах, недовольно фыркнул и переполз на подушку.

— Ты слишком много места занимаешь, — сказал Тэхён коту.

Кот сделал вид, что не слышит. Он вообще стал каким-то наглым в последнее время — то ли из-за того, что Тэхён перестал рисовать и проводил дома слишком много времени, то ли из-за утреннего пения, к которому Сон начал потихоньку привыкать.

Сегодня, кстати, Дженни пела тише. Значительно тише. Её нежный, прозрачный голос доносился приглушённый, почти шёпотом, и Тэхён впервые за долгое время проснулся не от раздражения, а от странного, щемящего чувства, похожего на то, когда видишь красивый закат и понимаешь, что никому не можешь о нём рассказать.

Она сдержала слово.

Договорённость, рождённая вчера в её захламлённой, уютной квартире, начала работать. Дженни пела тихо, хотя Тэхён подозревал, что ей стоило огромных усилий не сорваться на полную мощность. Время от времени голос становился громче, потом снова затихал — она экспериментировала, искала ту грань, за которой её техника не страдала, но сосед снизу не бесился.

Это было почти мило.

Тэхён ненавидел слово «мило», но другого не находилось.

Он встал в девять утра — непривычно поздно для него, но привычно рано по меркам последних месяцев. Умылся, сварил кофе, нарезал сыр и хлеб. Сон выпросил кусочек колбасы, съел и потребовал добавки.

— Обнаглел, — сказал Тэхён, но добавил.

После завтрака он спустился в мастерскую.

Мастерская была его святая святых — просторная комната в цокольном этаже, куда он перенёс всё самое важное. Мольберты, холсты, ящики с красками, стеллажи с кистями. Здесь пахло маслом, скипидаром и ещё чем-то неуловимым — запахом творчества, который Тэхён почти перестал чувствовать.

Сегодня запах вернулся.

Или ему только показалось?

Он подошёл к стеллажу с холстами. Выбрал средний — не слишком большой, чтобы не отпугивать, и не слишком маленький, чтобы не казалось, что он экономит. Потом начал перебирать краски.

Тёплые тона. Охра, умбра, терракотовый. Нежные оттенки — цвет слоновой кости, бледно-розовый, персиковый. Её кожа, её волосы, её глаза.

Тэхён вдруг понял, что запомнил цвет её глаз. Карие, с тёплым, золотистым отливом. Как у кошки на солнце.

Он рассмеялся сам над собой. Три месяца пустоты, и вот — он запоминает цвет глаз соседки, с которой обменялся от силы десятком фраз.

Сон, который увязался за ним в мастерскую, сидел на подоконнике и смотрел на хозяина с откровенным недоумением.

— Что? — спросил Тэхён. — Я не сошёл с ума. Я просто... готовлюсь.

Кот моргнул.

— Заткнись, — сказал Тэхён.

Он провёл в мастерской до обеда. Раскладывал краски, проверял кисти, натягивал холст на подрамник — хотя тот был уже натянут. Он просто хотел занять руки, чтобы не думать о том, что будет через два часа.

В час дня он пошёл в душ.

Долго стоял под горячей водой, размышляя, что надеть. Обычная футболка? Свитер? Может, рубашку? Или ту толстовку с капюшоном, в которой он обычно работает, чтобы не запачкать хорошую одежду?

В конце концов он выбрал чёрную футболку, которая облегала плечи и руки, но не выглядела вызывающе. Джинсы, чистые кроссовки. Волосы зачесал назад — но потом передумал и оставил как есть.

В зеркале отражался высокий, широкоплечий мужчина с тёмными глазами и резкими чертами лица. Красивый. Тэхён знал, что красивый, но никогда не придавал этому значения. Красота не помогала рисовать. Красота не спасала от пустоты.

Сегодня он подумал: а поможет ли она ему не опозориться перед Дженни?

В половине второго он взял сумку с красками, кистями и холстом и вышел из квартиры. Сон хотел увязаться за ним, но Тэхён закрыл дверь перед самым кошачьим носом.

— Я скоро, — сказал он через дверь.

Из-за двери донеслось возмущённое мяуканье.

Тэхён поднялся на один этаж и постучал в квартиру 47. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал глубокий вдох.

Дверь открылась не сразу — только через полминуты, показавшиеся вечностью.

Дженни стояла на пороге в чём-то невероятном.

Это было длинное, струящееся платье цвета сумерек — тёмно-синее, с переливами, как у ночного неба. Тонкие бретельки открывали плечи, нежную линию шеи, выступающие ключицы. Волосы распущены, падают до талии мягкими волнами. На губах — лёгкий блеск. В глазах — привычная насмешка и что-то новое, чего Тэхён не мог разгадать.

— Ты нарядился, — сказала Дженни, окинув его взглядом. — Чёрная футболка. Джинсы. Причёска. Это что, первое свидание?

— Это портрет, — ответил Тэхён, стараясь не смотреть на её плечи. — Для портрета нужно соответствующее... настроение.

— И поэтому ты в чёрном? Художник в чёрном — это клише.

— А певица в вечернем платье в два часа дня — это не клише?

Дженни усмехнулась. В её смехе прозвучала та самая дерзкая нотка, которая сводила его с ума.

— Проходи, — сказала она, отступая вглубь квартиры. — Только обувь сними. Бастинда терпеть не может уличную грязь.

Тэхён разулся, оставшись в носках, и прошёл в гостиную.

Квартира сегодня выглядела иначе. Бардак никуда не делся — ноты по-прежнему валялись на полу, чашки стояли на столе, — но появилось что-то ещё. Свечи. Не зажжённые, но расставленные по всем поверхностям. Несколько веток эвкалипта в вазе. Чистый плед на диване.

Она готовилась.

Тэхён почувствовал странное тепло в груди. Ей тоже было важно. Не только ему.

— Где будем рисовать? — спросил он.

— Здесь, — Дженни указала на кресло у окна. — Свет падает правильно. Я проверяла.

Тэхён подошёл к окну, прищурился, оценивая освещение. Дженни была права — мягкий, рассеянный свет лился с улицы, не давая резких теней. Идеально для портрета.

— Ты разбираешься в свете, — заметил он.

— Я певица. На сцене свет — это половина успеха.

— А в жизни?

— В жизни — это просто свет, — она пожала плечами и села в кресло. — Ну что, начинаем?

Тэхён поставил мольберт, закрепил холст, разложил краски и кисти. Пальцы слушались непривычно хорошо — будто они только и ждали этого момента.

Он сел на табурет, взял уголь для наброска и поднял глаза на Дженни.

И замер.

В кресле, в этом мягком, рассеянном свете, она была не просто красивой. Она была потрясающей. Спокойной, настоящей, без защиты. Её нежная кожа светилась изнутри, глаза блестели, губы чуть приоткрылись — будто она собиралась запеть.

— Можешь не смотреть на меня так пристально, — сказала она. — Я не кусаюсь.

— Я не смотрю. Я анализирую.

— Анализируй, — Дженни улыбнулась. — Только быстро. А то я засну.

Тэхён начал рисовать.

Рука двигалась сама. Уголь ложился на холст быстрыми, уверенными линиями — контур головы, плечи, изгиб шеи. Он не думал о том, что делает. Он просто рисовал, как дышал.

Впервые за три месяца.

Дженни молчала. Смотрела на него внимательно, чуть склонив голову. В её взгляде не было кокетства — только тихое любопытство. Она рассматривала его так же пристально, как он рассматривал её.

— Ты давно рисуешь? — спросила она через десять минут.

— С детства.

— И всегда портреты?

— В основном. — Тэхён поменял угол, добавил тень под скулой. — Мне нравятся лица.

— Почему?

Он задумался. Никто никогда не задавал ему этот вопрос.

— Потому что лицо — это история, — сказал он наконец. — Всё, что человек пережил, написано на его лице. Радость, боль, усталость, любовь. Нужно только уметь читать.

— И что ты читаешь на моём лице?

Тэхён поднял глаза.

Дженни смотрела на него без обычной насмешки. Серьёзно. Почти испуганно.

— Ты устала, — сказал он тихо. — Не сегодня. Давно. Ты устала быть сильной. Устала делать вид, что всё в порядке.

Дженни отвернулась к окну.

— У художников слишком богатое воображение, — сказала она холодно.

— Это не воображение. Это наблюдение.

— Наблюдай поменьше.

Она замолчала. Тэхён тоже не говорил ничего — продолжал рисовать, чувствуя, как напряжение между ними растёт с каждой минутой.

Через полчаса он отложил уголь.

— Всё? — спросила Дженни.

— Набросок готов. Теперь краски.

— Можно посмотреть?

— Нет, — сказал Тэхён. — Увидишь, когда закончу.

Дженни поджала губы — ей явно не понравилось, что ей отказывают. Но она не стала спорить.

— Тогда продолжай, — сказала она.

Тэхён взял кисть и начал работать с красками. Смешивал тёплые тона, наносил их тонкими слоями, лессировал. Процесс захватил его целиком — он забыл, где находится, забыл, что рисует соседку сверху, забыл о своих страхах и сомнениях.

Он просто рисовал.

И чувствовал, как пустота внутри заполняется чем-то новым. Чем-то, что имело форму её глаз, её губ, её голоса.

Через час Дженни заёрзала в кресле.

— Долго ещё?

— Ещё пару сеансов.

— Пару? — она удивилась. — Я думала, это за один раз.

— Хороший портрет не пишется за один раз, — сказал Тэхён. — Нужно время, чтобы свет менялся, чтобы появились новые оттенки.

— Ты просто хочешь приходить ко мне почаще.

Тэхён поднял глаза. В её голосе снова звучала дерзость — но теперь с оттенком чего-то другого. Заинтересованности? Смущения? Он не мог понять.

— Может быть, — сказал он.

Потому что это было правдой.

Дженни смутилась. Опустила глаза, поправила край платья.

— Ладно, — сказала она тихо. — Приходи завтра. В это же время.

— Приду.

Тэхён начал собирать краски и кисти. Дженни встала с кресла, потянулась — и он увидел, как платье обтягивает её тонкую талию, как плавно движутся её руки, как красиво изгибается шея.

Он отвернулся, чтобы не смотреть.

— Ты голоден? — спросила Дженни.

— Что?

— Я спросила, голоден ли ты. Я собиралась заказать пиццу. Хочешь?

Тэхён посмотрел на часы. Было уже четыре часа дня. Он не заметил, как пролетело время.

— Хочу, — сказал он.

Дженни улыбнулась и взяла телефон.

Они заказали пиццу с пепперони и грибами, сели на диван и стали ждать. Бастинда, которая до этого пряталась под креслом, вылезла, понюхала Тэхёна и, видимо, решив, что он не опасен, запрыгнула к Дженни на колени.

— Она обычно не любит чужих, — сказала Дженни, поглаживая кошку. — Значит, ты ей понравился.

— Или она просто ждёт, когда я уйду, чтобы занять моё место.

— И это возможно.

Они рассмеялись. Смех Дженни был похож на её голос — нежный, прозрачный, с лёгкой хрипотцой.

Пиццу привезли через полчаса. Они ели прямо на диване, без тарелок, запивая колой из двух бутылок. Тэхён давно не ел пиццу — заказывал только полезную еду, рис и овощи, чтобы поддерживать форму. Сегодня он позволил себе расслабиться.

— Почему ты стал художником? — спросила Дженни, жуя кусок.

— Потому что не умею ничего другого, — честно ответил Тэхён.

— Это неправда. Ты красивый, высокий, накаченный — мог бы стать моделью.

— Я не люблю, когда на меня смотрят.

— Странно для художника. Вы же всё время на других смотрите.

— Смотреть и быть объектом для взглядов — разные вещи, — сказал Тэхён. — Я хочу видеть, а не быть видимым.

Дженни задумалась. Откусила ещё кусок пиццы и прожевала, прежде чем ответить.

— Я наоборот, — сказала она. — Я хочу быть видимой. Слышимой. Я хочу, чтобы меня замечали. Иначе зачем всё это? — она обвела рукой комнату, полную нот и инструментов. — Зачем петь, если никто не слушает?

— Я слушаю, — сказал Тэхён.

Слова вырвались сами.

Дженни посмотрела на него долгим, удивлённым взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — благодарность? Нежность? Тэхён не умел читать чужие чувства так же хорошо, как чужие лица.

— Спасибо, — сказала она тихо.

И больше ничего.

Они доели пиццу, выпили колу, и Тэхён понял, что пора уходить. Он встал, собрал свои вещи, подошёл к двери.

— Завтра в два? — спросила Дженни.

— Да.

— Приходи. Я буду ждать.

Тэхён вышел на лестничную клетку и почувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

Он спустился на свой этаж, открыл дверь и впустил в себя тишину.

Сон сидел на коврике в прихожей и смотрел на него с укором.

— Всё хорошо, — сказал Тэхён коту. — Кажется, я снова могу рисовать.

Кот мяукнул. На этот раз — одобрительно.

Тэхён лёг спать в одиннадцать вечера — непривычно рано для него. И заснул под тихое пение сверху.

Дженни сдержала слово.

Она пела тихо.