Соседи

Тэхён не пошёл в магазин на следующий день.

Не потому, что не хотел. А потому, что понял: если он снова увидит Дженни, то сделает глупость.

Какую именно глупость — он не знал. Может, пригласит её на кофе. Может, скажет, что её голос — самое красивое, что он слышал за последние годы. Может, просто будет стоять и смотреть на неё, как идиот, пока она не уйдёт.

Все эти варианты были одинаково плохи.

Поэтому Тэхён заперся в мастерской и провёл там весь день. Он смотрел на пустой холст, держал в руке кисть и ждал. Ждал, когда пустота внутри отступит. Ждал, когда рука сама начнёт рисовать. Ждал чуда.

Чудо не случилось.

К вечеру он устал, разозлился и ушёл спать, даже не поужинав. Сон крутился у его ног, требовал корма, но Тэхён сделал вид, что не замечает. Кот обиделся и ушёл под диван.

Ночью Тэхён проснулся от того, что сверху кто-то ходил. Шаги были лёгкими, почти неслышными, но в тишине старой хрущёвки слышалось всё — скрип половиц, шум воды в трубах, приглушённый голос телевизора у соседей.

Дженни ходила по своей квартире. Туда-сюда. Туда-сюда.

Тэхён лежал и слушал. В этом звуке не было ничего особенного — просто шаги женщины, которая не могла уснуть. Но почему-то ему казалось, что она тоже думает о нём.

— Глупости, — сказал он себе и перевернулся на другой бок.

Утром в 6:30 Дженни запела.

Тише, чем обычно. Гораздо тише. Её нежный, прозрачный голос доносился приглушённый, почти задумчивый, и в нём не было вчерашней дерзкой искры. Сегодня она пела иначе — мягко, осторожно, словно боялась разбудить кого-то очень важного.

Тэхён натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

Он не спал. Он слушал.

В голосе Дженни сегодня звучала печаль. Не та громкая, отчаянная печаль первых дней, а тихая, домашняя печаль человека, который привык быть один. Она пела о том, как трудно просыпаться по утрам, когда некому улыбнуться. О том, как холодно в пустой квартире, даже когда включены все батареи.

Тэхён вдруг понял, что она поёт не для всех. Она поёт для себя. И для него.

Странно было осознавать, что незнакомый голос может быть таким родным. Тэхён не знал Дженни. Не знал, какая она в жизни — добрая или злая, щедрая или жадная, честная или лживая. Но её голос говорил ему больше, чем любые слова.

Этот голос был правдивым.

А правда была в том, что Дженни, как и он, была одинока. И так же, как он, не знала, как выбраться из своей пустоты.

К восьми утра пение стихло. Тэхён поспал ещё пару часов, потом встал, умылся и сел завтракать. Кофе, бутерброд с сыром, яблоко. Сон выпросил кусочек колбасы и довольно заурчал.

— Сегодня пойдём в магазин, — сказал Тэхён коту. — Настоящий. Не круглосуточный. Большой супермаркет в соседнем квартале.

Сон не возражал.

Они вышли из дома в четыре часа дня. Тэхён надел тёмное пальто, шарф и кепку — так, чтобы его нельзя было сразу узнать. Он не хотел случайной встречи. Он хотел риса.

В супермаркете было людно. Тэхён быстро нашёл нужный отдел, набрал продуктов на неделю вперёд и уже собирался идти к кассе, когда увидел её.

Дженни стояла в отделе с фруктами.

Она была в длинном бежевом пальто и белых кроссовках. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбилось несколько прядей. В руках она держала авокадо и внимательно его разглядывала, будто решала какую-то важную жизненную задачу.

Тэхён замер за стеллажом с крупами.

Он мог бы пройти мимо. Мог бы сделать вид, что не заметил. Мог бы развернуться и уйти к другой кассе.

Но его ноги не слушались.

Он стоял и смотрел, как Дженни откладывает одно авокадо, берёт другое, снова откладывает. Она что-то напевала себе под нос — тихо, почти неслышно. Нежную мелодию, которой Тэхён не узнал. Может, новую песню. Может, просто так.

Её голос вблизи звучал иначе, чем через потолок. Ближе. Теплее. И хрипотца, которая была едва заметна на расстоянии, здесь становилась отчётливой, почти осязаемой.

Тэхён сделал шаг вперёд.

И остановился.

Потому что в это время Дженни подняла голову и посмотрела прямо на него.

На секунду их взгляды встретились. В её глазах мелькнуло узнавание — она вспомнила его. Но вместо улыбки он увидел настороженность. Дженни отвела глаза первой и быстро пошла к кассе, оставив авокадо на полке.

Тэхён проводил её взглядом и почувствовал, как внутри что-то больно сжалось.

Она его избегала.

Или ему только показалось?

Он не знал. Но вечером, лёжа в кровати и слушая тишину сверху, он понял: так больше продолжаться не может. Завтра он поднимется к ней и поговорит. Без швабры. Без жалоб. Нормально, по-человечески.

Он должен это сделать.

Потому что иначе он сойдёт с ума от неизвестности.

В понедельник утром Дженни снова запела.

Тэхён проснулся за минуту до шести тридцати — будто внутренний будильник настроился на её голос. Лежал, слушал, как нежная волна заполняет комнату, и собирался с духом.

Сегодня она пела какую-то новую песню. Более ритмичную, почти танцевальную. В голосе снова появилась та самая дерзкая искра — игривая, кокетливая, опасная.

Тэхён улыбнулся. Потом поймал себя на этой улыбке и тут же стёр её с лица.

Он встал, оделся — взял чистую футболку, тёмные джинсы, даже волосы пригладил. Потом посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Ты что, на свидание собираешься?» И специально надел старый свитер, который был великоват и сидел мешковато.

— Так лучше, — сказал он своему отражению.

Отражение не согласилось, но промолчало.

Тэхён поднялся на один этаж. Сердце колотилось где-то у горла. Он поднял руку, чтобы постучать — и замер.

Из-за двери слышалось пение. Дженни остановилась на середине фразы, и голос её звучал особенно чисто, особенно красиво. Тэхён вдруг почувствовал, что не имеет права прерывать эту красоту.

Но он всё равно постучал.

Три коротких удара.

Пение оборвалось.

Тишина. Шаги. Дверь открылась.

Дженни стояла на пороге в коротком халате цвета слоновой кости, перехваченном тонким поясом на талии. Волосы были влажными — она только что вышла из душа, и капельки воды всё ещё блестели на её плечах. Лицо без макияжа, но от этого не менее красивое — наоборот, какое-то настоящее, живое.

Впервые Тэхён видел её так близко. И впервые понял, что никакое расстояние не смогло бы скрыть её красоту.

Большие глаза с длинными ресницами смотрели на него с любопытством и лёгкой насмешкой. Губы приоткрыты — кажется, она замерла на полуслове. Тонкая шея, выступающие ключицы, едва заметная родинка на левой скуле.

Тэхён забыл, зачем пришёл.

— С добрым утром, — сказала Дженни, и её нежный, прозрачный голос зазвучал с той самой кокетливой ноткой, которая сводила его с ума. — Ты снова по швабру пришёл?

— При чём здесь швабра? — хрипло спросил Тэхён.

— Ну, в прошлый раз у тебя была швабра. Я думала, это твой фирменный знак. Сосед со шваброй. Злой сосед снизу. Бэтмен с резиновой насадкой.

Тэхён не знал, смеяться ему или злиться.

В голосе Дженни звучало столько иронии, что её хватило бы на десятерых. Но ирония была не злой — скорее игривой, как у ребёнка, который проверяет границы дозволенного.

— Можно мне войти? — спросил Тэхён, понимая, что разговаривать на лестничной клетке неудобно.

— Зачем? — Дженни прищурилась. — Ты собираешься меня убить?

— Нет.

— Ограбить?

— Нет.

— Изнасиловать?

— Что? — Тэхён поперхнулся. — Нет!

— Тогда зачем? — Её губы изогнулись в улыбке. Она явно наслаждалась его замешательством.

— Поговорить, — выдавил Тэхён. — О тишине.

— А, о тишине. — Дженни кивнула, будто только об этом и мечтала. — Ну проходи. Только предупреждаю, у меня дома бардак.

Она отступила вглубь квартиры, пропуская его.

Тэхён переступил порог.

И сразу понял, что «бардак» — это мягко сказано.

Квартира Дженни была похожа на творческий хаос, перемежающийся с уютом. В прихожей стояли три пары кроссовок, зонт и гитара в чехле. На вешалке висели несколько ярких платков и длинное тёмное пальто.

В гостиной — настоящий кавардак. Ноты разбросаны по всему полу. На столе — чашки с недопитым чаем, несколько яблок, блокнот с исписанными страницами. Диван завален подушками и пледом, на котором спала (или только что спала) кошка — пушистая, рыжая, с наглой мордой.

— Это Бастинда, — сказала Дженни, перехватив его взгляд. — Она главная в этом доме.

Бастинда прищурилась на Тэхёна и демонстративно отвернулась.

— А это Сон, — сказал Тэхён. — Мой кот. Он остался внизу.

— То есть вы оба живёте с котами и жалуетесь на шум? — Дженни притворно удивилась. — Мы должны были подружиться, а не враждовать.

— Я не враждую.

— Стучать шваброй в потолок — это по-твоему дружба?

— Я уже сказал, я не стучал.

— Врёшь.

— Я художник. Художники не врут.

— Художники врут больше всех, — парировала Дженни, усаживаясь на диван и поджимая под себя ноги. — Я знаю одного художника. Он обещал, что мы будем вместе навсегда. А через месяц ушёл к другой.

В её голосе прозвучала горечь. Быстрая, острая — и тут же спрятанная за улыбкой.

Тэхён сел на край дивана, стараясь не смотреть на её длинные ноги, выглядывающие из-под халата.

— Я не такой, — сказал он.

— Я тебя не знаю.

— Поэтому я здесь.

Дженни посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах плясали чертики, но Тэхён видел и другое — усталость. Глубокую, давнюю, привычную усталость человека, который слишком долго был один.

— Ладно, — сказала она. — Давай поговорим о тишине. Чего ты хочешь?

— Чтобы ты пела тише, — повторил Тэхён. — Хотя бы до восьми утра.

— А если я не буду?

— Тогда я буду жаловаться в прокуратуру.

— Жалуйся. — Дженни пожала плечами. — У меня есть справка от фониатра, что утреннее пение необходимо для разработки связок. Твоя прокуратура против врача не попрёт.

Тэхён растерялся. Он не ожидал такого отпора.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно. — Дженни улыбнулась, и в её улыбке снова появилась та самая дерзкая искра. — Я певица, Тэхён. Это моя работа. Ты же не просишь строителя не стучать молотком?

— Строитель стучит в рабочее время. А ты поёшь в шесть утра.

— Утром мой голос звучит лучше всего. Самое глубокое, чистое звучание. — Она замолчала, потом добавила тише: — И единственное время, когда я могу петь для себя.

Тэхён вдруг понял, что это правда. Днём она, наверное, репетирует с группой, записывается в студии, поёт на заказ. А утром — только для себя. Для того, чтобы не потерять ту самую искру, которая делала её голос таким живым.

— Я не хочу, чтобы ты переставала петь, — сказал он.

Дженни удивлённо подняла бровь.

— Я хочу, чтобы ты пела тише, — закончил Тэхён.

— Компромисс? — она усмехнулась. — Ты пришёл к соседке, чтобы предложить компромисс?

— Да. — Он выдохнул. — Я нарисую твой портрет.

— Что? — Дженни опешила.

— Твой портрет. В обмен на неделю тихого пения.

Она смотрела на него так, будто он предложил ей обменять кошку на утюг.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты хочешь меня рисовать?

— Я хочу спать по утрам, — сказал Тэхён. — А рисование — это твоя компенсация.

Дженни замолчала. Её пальцы барабанили по колену — быстрый, нервный ритм. Бастинда, почувствовав напряжение, спрыгнула с дивана и ушла на кухню.

— А ты умеешь рисовать? — спросила Дженни наконец.

— Я художник.

— Это не ответ. Мой бывший тоже называл себя художником, а рисовал хуже, чем пятиклассник.

— Я не твой бывший.

— Это мы ещё проверим.

Дженни встала с дивана, прошла к окну и обернулась. Свет падал на её лицо, делая черты мягче, почти прозрачными. В этом освещении она была похожа на ангела — если не считать дерзкого блеска в глазах.

— Хорошо, — сказала она. — Одна неделя. Ты рисуешь мой портрет. В моей квартире. Если мне понравится — договоримся дальше. Если нет...

— Что — нет?

— Тогда ты купишь мне новые наушники.

— Наушники?

— Шумоподавляющие. Чтобы я могла петь громко, а ты не слышал.

Тэхён почувствовал, что его разыгрывают, но не мог понять, в какой именно момент.

— Договорились, — сказал он.

Дженни подошла к нему, протянула руку. Он пожал её — ладонь была тёплой, сухой, и почему-то это рукопожатие запомнилось ему сильнее, чем все остальные.

— Когда начнём? — спросила Дженни.

— Завтра.

— В какое время?

— В два часа дня.

— Хорошо, — она кивнула. — Приходи. Только принеси свои краски и холст. У меня ничего нет.

— Я всё принесу.

Дженни улыбнулась, и в её улыбке на секунду мелькнуло что-то настоящее — без игры, без дерзости, без защиты. Просто усталая, красивая женщина, которая тоже боится одиночества.

— До завтра, сосед, — сказала она и открыла дверь.

Тэхён вышел на лестничную клетку.

Сердце колотилось так, будто он только что пробежал километр.

Он спустился на свой этаж, зашёл в квартиру и прислонился спиной к двери.

Сон сидел на коврике и смотрел на него с осуждением.

— Я только что договорился рисовать самую красивую женщину в этом доме, — сказал Тэхён коту. — И я понятия не имею, смогу ли я вообще держать кисть в руках.

Сон мяукнул. По кошачьим меркам это означало: «Ты идиот».

Тэхён был полностью согласен.

Весь остаток дня он провёл в мастерской, перебирая краски, кисти и холсты. Руки тряслись. Не от страха — от предвкушения.

Впервые за три месяца ему хотелось рисовать.

Не потому, что надо. Не потому, что это работа. А потому, что внутри появилось что-то — маленькое, тёплое, живое.

И это «что-то» имело голос Дженни.

Нежный, прозрачный, с лёгкой хрипотцой и дерзкой искоркой в конце каждой фразы.

Тэхён выбрал холст — самый большой, какой у него был. Смешал краски — тёплые, охристые, нежные, как её кожа. И сел ждать завтрашнего дня.

Ночью он не спал.

Слушал, как Дженни ходит по квартире наверху, и улыбался в темноте.

Впервые за долгое время тишина не казалась ему пустой.