Соседи

Тэхён ненавидел шесть тридцать утра.

Не потому, что это раннее время. Не потому, что надо вставать на работу. И даже не потому, что за окном ещё темно, а зимнее солнце не торопится показываться из-за крыш.

Он ненавидел шесть тридцать утра потому, что ровно в эту минуту сверху, с этажа над его квартирой, начинался ад.

Но ад этот был странным. Он не оглушал басами, не разрывал барабанными перепонками, не заставлял стены дрожать от тяжелого рока. Нет.

Этот ад имел форму женского голоса — нежного, прозрачного, почти невесомого.

И от этого было только хуже.

Потому что нежный голос невозможно ненавидеть правильно. На громкий бас можно злиться, на тяжёлый металл можно психовать, на чей-то крик можно ответить криком. Но когда каждое утро сверху льётся шёлковая, ласковая волна, от которой у тебя внутри что-то сжимается — вот это настоящая пытка.

Дженни пела.

Каждое утро. В одно и то же время. Одну и ту же песню.

Тэхён лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в побеленный потолок. Вторую неделю подряд его будил не будильник, стоящий на тумбочке, а этот голос. Будильник он выключил ещё полчаса назад. Тэхён вообще почти не спал по ночам — его рабочие часы давно сместились на тёмное время суток. Он садился за мольберт, когда город затихал, а соседи переставали греметь кастрюлями и включать перфораторы. Он работал при тусклом свете настольной лампы, смешивал краски, мазал холст, снова смешивал, снова мазал.

И ничего не выходило.

Пустой холст стоял в углу мастерской уже три недели. Три недели Тэхён приходил в студию, садился на табурет, смотрел на белую поверхность — и ничего не чувствовал. Ни вдохновения, ни злости, ни отчаяния. Только пустоту. Глухую, серую, тянучую пустоту, которая высасывала из него силы быстрее, чем любая бессонница.

Пустота появилась не сразу. Она пришла после того, как ушла она.

Харин.

Тэхён закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыло её лицо. Красивое. Холодное. Лживое. Три года он считал её своей музой. Три года рисовал её портреты, водил по галереям, знакомил с нужными людьми. А она просто ждала момента, когда сможет использовать его связи, чтобы пробиться самой. И пробилась. Ушла к более успешному коллеге, забрала с собой половину клиентов и оставила Тэхёна с пустыми холстами и чувством, что его использовали, выжали и выбросили.

После этого он не мог рисовать.

Не мог даже взять в руки кисть без того, чтобы не почувствовать тошноту. Краски пахли предательством. Холсты напоминали о пустоте внутри. Он заставлял себя работать по ночам, но каждый раз срывался.

Кризис. Творческий. Профессиональный. Личный. Тэхён ненавидел это слово. Оно звучало слишком мягко, слишком клинически. Будто речь шла о простуде, которую можно вылечить чаем с малиной. Но это была не простуда. Это была тьма, которая затягивалась вокруг него всё туже с каждым днём.

И вот теперь сверху ещё и пели.

— Невыносимо, — прошептал Тэхён в потолок.

Пение не прекращалось.

Голос был удивительным. Тэхён не разбирался в музыке, не мог определить диапазоны и регистры, но даже он понимал — эта женщина умеет петь так, что хочется слушать. Не потому что громко. А потому что нежно.

Очень нежно.

Голос Дженни был похож на шёлк, которым кто-то проводит по коже. Прозрачный, чистый, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которая делала его живым, настоящим. В нём не было низких, давящих нот, которые заставляют вибрировать стёкла. Вместо этого он обволакивал, проникал сквозь стены, сквозь одеяло, сквозь закрытые глаза — и застревал где-то под рёбрами, в самом чувствительном месте.

С утра, когда Тэхён был особенно уязвимым, это было невыносимо.

Но сегодня в голосе появилось кое-что ещё. Дерзость.

Не открытая, не вызывающая — скорее игривая, как у кошки, которая знает, что красива, и позволяет себе маленькие шалости. Дженни чуть растягивала гласные, добавляла крошечные рулады в конце фраз, иногда почти переходила на шёпот — а потом снова взлетала вверх, в самую чувствительную для слуха область.

Это была не просто песня. Это была игра.

И Тэхён проигрывал.

Он сел на кровати. Его тело отозвалось привычной тяжестью в плечах и спине — наследие вчерашней тренировки. Он ходил в зал четыре раза в неделю, потому что это было единственное место, где пустота отступала. Когда штанга давила на плечи, когда мышцы горели от напряжения, когда сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди — тогда он чувствовал себя живым.

Сейчас он чувствовал только раздражение. И ещё что-то, чему он не хотел давать имя.

Под потолком снова зазвучала та же строчка. Дженни пела её уже в пятый раз за сегодняшнее утро, и каждый раз по-новому: то печально, то насмешливо, то почти равнодушно. Тэхён непроизвольно запомнил слова: «Ты обещал, что не уйдёшь, но утро показало — ложь».

Он скривился. Лирика как лирика, ничего особенного. Но почему она повторяет это снова и снова? Зачем врубать этот рефрен на полную громкость в шесть утра?

— Кот Сон, — позвал Тэхён, оглядываясь.

Кота нигде не было. Только смятое одеяло в ногах кровати говорило о том, что Сон совсем недавно лежал здесь. Теперь он, видимо, забился под кровать или в шкаф. Сон не любил громкие звуки, но это пение было... не громким. Оно было вездесущим. И кот, с его чувствительными ушами, явно страдал больше Тэхёна.

— Сон? — позвал он громче.

В ответ — тишина. И сверху — очередное «ложь», спетое так нежно, что у Тэхёна что-то ёкнуло в груди.

— Чёрт, — выругался он и встал с кровати.

Тэхёну было двадцать восемь лет. Высокий — под метр девяносто, с широкими плечами и рельефными руками, которые он накачивал в зале не для красоты, а чтобы заглушить внутреннюю пустоту физической болью. Он знал, что хорош собой — тёмные волосы, которые он часто небрежно зачёсывал назад, резкие скулы, сильные руки с длинными пальцами художника. Женщины засматривались на него в галереях и на улицах. Он привык к этому.

Но сейчас, стоя посреди спальни в одних спортивных штанах и слушая, как соседка сверху поёт о предательстве, он чувствовал себя беспомощным.

Потому что его пустота вдруг начала отзываться на её голос.

Тэхён прошёл на кухню, налил воды из фильтра и выпил залпом. Холодная жидкость скользнула вниз по горлу, но не принесла облегчения.

Он вернулся в спальню, взял телефон с тумбочки и открыл переписку с участковым. Два сообщения были отправлены на прошлой неделе. Ни одного ответа по существу.

«Жалоба на нарушение тишины. Квартира 47, каждое утро с 6:30 до 7:30 громкое пение».

Ответ: «Уточните, в какое время согласно закону».

Второе сообщение: «С 23:00 до 7:00 тишина. Фиксирую нарушение ежедневно».

Ответ: «Попробуйте поговорить с соседкой лично».

Тэхён отшвырнул телефон на кровать. Лично. Отлично. Он что, похож на человека, который умеет разговаривать с незнакомыми женщинами? Тем более с теми, чей голос застревает под рёбрами?

Он снова лёг, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

Песня продолжалась. Голос Дженни звучал теперь тише, словно она устала или решила сжалиться. Нежный, прозрачный, с той самой хрипотцой, которая делала его таким живым. Тэхён вдруг поймал себя на том, что не слушает слова — он слушает тембр.

В этом голосе было что-то, что заставляло его собственное оцепенение плавиться, как воск. Медленно. Болезненно. Непрошено.

— Ложь, — подхватил Тэхён шёпотом, хотя сам не понял зачем.

Он попробовал уснуть под эту песню. Не получилось. Попробовал считать такты. Получилось, но не помогло.

В конце концов он сдался. Откинул одеяло, встал, натянул спортивные штаны и вышел в коридор. Кот Сон сидел в углу прихожей, прижав уши, и смотрел на Тэхёна огромными жёлтыми глазами.

— Знаю, — сказал Тэхён, наклоняясь и проводя рукой по кошачьей шерсти. — Она ненормальная.

Сон мяукнул в знак согласия.

Тэхён взял с тумбочки блокнот и ручку. Он собирался написать третью жалобу. Подробную. С хронометражем, с указанием всех статей закона о тишине, с угрозой обращения в прокуратуру.

Он сел на стул в прихожей и начал писать.

Но на третьей строчке замер.

Потому что понял: проблема не в пении. Проблема в том, что это пение — единственное, что сейчас способно пробиться сквозь его пустоту.

Тэхён вырвал лист, скомкал и бросил в стену.

Вместо этого он оделся, накинул длинное пальто поверх толстовки и вышел на лестничную клетку. Было ещё темно, лампы горели тусклым желтоватым светом. Тэхён поднялся на один пролёт и остановился перед дверью квартиры 47.

Из-за двери всё ещё доносилось пение. Голос звучал ближе, объёмнее, красивее, чем сквозь потолок. Тэхён вдруг понял, что впервые слышит его без искажений бетонных перекрытий. Он был... потрясающим.

Нежным, как первый снег. Прозрачным, как горный ручей. И в нём жила эта удивительная, почти дерзкая искра — словно Дженни знала, что её слушают, и наслаждалась этим.

Тэхён поднял руку, чтобы постучать.

И не постучал.

Простоял так полминуты, рука застыла в воздухе, а потом развернулся и ушёл обратно.

Потому что он не знал, что сказать. Потому что он боялся увидеть её лицо. Потому что если бы она оказалась такой же прекрасной, как её голос... он бы не выдержал.

Тэхён вернулся в квартиру, лёг на кровать и пролежал так до семи утра, пока пение не стихло. Потом заснул.

Проснулся он в полдень.

Первое, что он услышал — тишину.

И это было странно. Тишина больше не казалась ему спасением. Она казалась ему... пустой. Слишком пустой. Как будто из мира вынули что-то важное.

Тэхён помотал головой, прогоняя эту мысль. Он не мог привыкнуть к пению. Он не мог начать скучать по нему. Это было безумием.

Днём он работал в мастерской. Точнее, пытался работать. Сидел перед пустым холстом, сжимал в руке кисть и смотрел на белую поверхность. Час. Два. Три часа.

Ничего.

Он смешал серую краску. Мазал ею холст, потом счищал, снова мазал. Получалось какое-то бесформенное пятно, похожее на тучу или на кляксу. Небо? Нет. Туча? Зачем ему туча? Он выбросил холст, взял новый.

Снова белизна.

Тэхён отбросил кисть и выругался вслух. Слово было грубым, нецензурным, и оно эхом ударилось о стены мастерской, заставленные старыми работами. Портреты. Городские пейзажи. Лица людей, которых он рисовал, когда ещё мог рисовать.

На одном портрете была Харин.

Тэхён подошёл к нему, снял со стены и поставил лицом в угол. Потом подумал и накрыл тряпкой.

Лучше бы он её никогда не встречал.

Вечером он пошёл в магазин.

Круглосуточный «Продукты» находился в соседнем доме, но Тэхён всё равно ходил туда, потому что там был хороший выбор зелёного чая. Не растворимого, а листового. Настоящего.

Он взял корзинку, бросил туда пачку риса, бутылку воды, корм для Сона и два лимона. Зелёный чай он искал на верхней полке, вытянувшись во весь свой высокий рост, когда услышал голос.

— Простите, вы не подскажете, где тут кошачий корм?

Голос был нежным. Очень нежным. Прозрачным, как хрусталь, и в нём звенела та самая едва уловимая дерзкая нотка, которую Тэхён уже научился узнавать.

Его сердце пропустило удар.

Он опустил взгляд.

Рядом стояла девушка.

Длинные тёмные волосы падали на плечи мягкими волнами. Большие выразительные глаза смотрели на него с любопытством и лёгкой насмешкой. Губы — пухлые, чуть приоткрытые, будто она только что собиралась что-то спеть. Фигура — тонкая талия, длинные ноги, спортивные очертания под тонким свитером.

Она была нереально красивой.

Тэхён забыл, как дышать.

— Кошачий корм? — повторила она, чуть склонив голову, и в её голосе проскользнула та самая искра — дерзкая, игривая, почти опасная. — Знаете, где?

— Э-э... — выдавил Тэхён. — Третий ряд. Слева.

Она улыбнулась. Улыбка была яркой, открытой и мгновенно исчезла, когда девушка отвернулась и пошла в указанном направлении.

Тэхён смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она не узнала его. Конечно, не узнала. Они никогда не виделись. Он даже не был уверен, что это та самая соседка сверху. Но голос... этот голос невозможно было спутать ни с чем. Такой нежный, прозрачный, с лёгкой хрипотцой и всегда — всегда — с этой маленькой, почти незаметной дерзостью, которая делала его живым.

Дженни, — вдруг понял Тэхён. — Это она.

Он видел её имя на почтовом ящике. Дженни Ким. Та самая, которая поёт каждое утро. Та самая, которую он должен ненавидеть всем сердцем.

Она дошла до третьего ряда, взяла коробку корма и направилась к кассе. Тэхён проводил её взглядом, потом схватил первую попавшуюся пачку зелёного чая, бросил в корзинку и почти побежал к другой кассе.

На выходе они встретились снова.

Дженни стояла на улице, зажигая сигарету. Затянулась, выпустила дым и посмотрела на Тэхёна. Тот замер, чувствуя себя идиотом с пакетом продуктов в одной руке и пачкой чая в другой.

— Вы тоже здесь живёте? — спросила она. Голос звучал мягко, почти по-домашнему, но в нём всё равно чувствовалась та самая искра.

— Да, — ответил Тэхён слишком быстро.

— В каком подъезде?

— В третьем.

Она кивнула. — Я во втором.

Тэхён не стал уточнять, что в их доме третий подъезд — это просто второй этаж того же подъезда. Он не стал говорить, что они соседи по лестничной клетке. Он вообще не стал ничего говорить, потому что его язык прилип к нёбу.

Дженни улыбнулась, потушила сигарету и ушла.

Тэхён смотрел, как она удаляется — её волосы покачиваются в такт шагам, тонкая талия, лёгкая походка. И чувствовал, как внутри него что-то меняется.

Ненависть, — напомнил он себе. — Ты её ненавидишь.

Но в ту ночь он не мог заснуть не из-за её пения. А из-за её улыбки.

Наутро в 6:30 Дженни запела снова.

Тэхён лежал на кровати, слушал её нежный, прозрачный голос, который сегодня звучал особенно ласково — как шёлк, как тёплый ветер, как чьи-то пальцы, перебирающие струны.

И впервые за две недели не испытывал раздражения.

Он просто слушал.

И думал о том, как завтра снова пойдёт в магазин.