Яд в фарфоровой чашке

Эйвери очнулся на холодном полу разрушенной гостиной, и первое, что он почувствовал — запах собственной крови. Она засохла на губах, смешалась с пылью и гарью, и теперь каждый вдох отдавался металлическим привкусом на языке.

Он медленно приподнялся, опираясь на дрожащие руки. Голова раскалывалась так, будто кто-то методично вбивал в виски раскалённые гвозди. В ушах стоял звон — тот самый, который бывает после мощного заклинания. Эйвери зажмурился, подождал, пока мир перестанет вращаться, и открыл глаза.

Пустота.

Комната была пуста. Только искореженная мебель, осыпавшаяся штукатурка, стеклянные осколки на полу — всё, что осталось от вчерашней битвы. Тени от погасших свечей тянулись по стенам, как пальцы мертвецов, и в этом холодном, безжизненном свете Эйвери чувствовал себя единственным живым существом в мире.

Поттер исчез. Уизли исчезли. Грейнджер — эта грязнокровка, которая посмела поднять на него палочку — исчезла. Малфой, предатель, жалкий пес, который продал Лорда за беременную девку — исчез. И Грейс Синнер, та, ради кого всё это безумие началось, тоже исчезла.

Эйвери с трудом поднялся на ноги. Колено пронзила острая боль — видимо, при падении он ударился о каминную решётку. Он прислонился к стене, тяжело дыша, и позволил себе минуту слабости.

«Лорд убьёт меня», — подумал он. — «Он убьёт меня медленно, при всех, чтобы другие помнили цену ошибки».

Он вспомнил лицо Волан-де-Морта в тот день, когда Долохов вернулся с пустыми руками. Алые глаза, бледные губы, длинные пальцы, которые поглаживали Нагайну, пока Лорд выносил приговор. Долохов остался жив — тогда — но его репутация была разрушена. А Эйвери… Эйвери пришёл с пустыми руками и с новостью о том, что упустил главную цель.

Он закрыл глаза. Мысленно попрощался с женой. С детьми, которых, возможно, уже никогда не увидит. С коллегами-Пожирателями, с которыми пил огневиски после удачных рейдов. С тем маленьким домиком в Уилтшире, который стал его единственным убежищем от безумия этого мира.

Он был готов к смерти.

Он шагнул в зелёное пламя камина.

Кабинет Волан-де-Морта встретил его могильным холодом и запахом гнили. Где-то в углу, свернувшись кольцами, спала Нагайна, и её чешуя тускло поблёскивала в свете свечей. Лорд сидел в кресле — не на троне, не на возвышении, а просто в кресле, как обычный человек. И это почему-то пугало сильнее, чем если бы он восседал на горе черепов.

Эйвери упал на колени, не смея поднять голову. Лоб коснулся ледяного мраморного пола. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках глухой, пульсирующей болью.

— Мой Лорд, — его голос сорвался на хрип. — Я… я провалил задание. Поттер и его грязнокровки скрылись. Малфой ушёл. Грейс Синнер… — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Грейс Синнер тоже исчезла.

Он ждал молнии. Ждал Круцио. Ждал шипения Нагайны, которая подползёт ближе и обовьётся вокруг его тела. Он ждал смерти.

— Я знаю.

Голос Лорда был тихим. Спокойным. Почти ласковым. Именно таким голосом он говорил перед тем, как убить — медленно, смакуя каждое мгновение чужой агонии.

Эйвери зажмурился. Пальцы вцепились в пол, ногти скрежетали по камню.

— Но я видел их убежище, Мой Лорд, — выпалил он, понимая, что это его единственный шанс. — Я запомнил место. В лесу, к северу от Джедбурга. Я могу провести егерей, могу нарисовать карту…

— Можешь, — Волан-де-Морт медленно поднялся из кресла. Его мантия зашуршала по полу, как змеиная кожа. Он подошёл к окну и остановился, глядя на ночное небо, затянутое тяжёлыми тучами. Где-то там, за горизонтом, была Шотландия. Где-то там прятались беглецы. — Но не сегодня.

Эйвери поднял голову. Его глаза — расширенные, полные неверия — встретились с алыми зрачками Лорда.

— Мой Лорд?

— Ты свободен, Эйвери, — Волан-де-Морт даже не обернулся. Его голос был спокойным, почти равнодушным, как будто речь шла не о жизни и смерти, а о погоде. — Иди. Отдохни. Завтра ты понадобишься мне свежим и готовым.

Эйвери растерянно моргнул. Он не понимал. Он ждал проклятия, ждал боли, ждал смерти. А получил… отдых?

— Мой Лорд, я не понимаю, — его голос дрогнул. — Я провалил задание. Я упустил Малфоя. Я упустил Синнер. Я заслуживаю наказания.

— Ты заслуживаешь того, что я решу тебе дать, — Волан-де-Морт резко обернулся, и его глаза вспыхнули алым, осветив комнату кровавым светом. — А я решил дать тебе шанс. Завтра в Шотландию отправятся сотни егерей. Они перекроют каждый лес, каждую тропу, каждую деревню. Поттер и Малфой не покинут этот проклятый край. Я достану их из-под земли. Живыми или мёртвыми — для меня не важно. Но они будут моими.

Эйвери склонил голову ещё ниже, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Да, Мой Лорд.

— Ступай. Завтра я вызову тебя.

Эйвери поднялся. Ноги дрожали. Он сделал шаг назад, затем второй, не смея поворачиваться к Лорду спиной. Только когда дверь кабинета закрылась за ним, он позволил себе выдохнуть. Только когда он оказался в пустом коридоре Министерства, его руки перестали дрожать.

Он был жив. Он был свободен.

Но завтра начнётся охота.

Волан-де-Морт остался один. Нагайна подползла к его ногам, и он машинально погладил её холодную чешую. Его алые глаза смотрели в пустоту камина, где догорали последние угольки.

— Ну что, Василиск, — прошептал он, обращаясь к пустоте. К стенам. К самой судьбе. К той древней магии, что текла в его жилах. — Первая часть плана выполнена.

Он подошёл к столу и взял кубок с огневиски. Серебро было холодным, как лёд, но Лорд не чувствовал холода. Он не чувствовал ничего, кроме жгучей, всепоглощающей жажды власти.

— Малфой думает, что спас её. Поттер думает, что спрятал. Но они оба идут по той дороге, которую я для них проложил.

Он сделал большой глоток. Огневиски обжёг горло, но Лорд не поморщился.

— Скоро Люциус сам приползёт ко мне на коленях. Он будет умолять о защите — от Поттера, от Ордена, от всего мира, который отвернулся от него. И тогда… тогда его дети будут у меня.

Он осушил кубок до дна. Стекло глухо стукнуло о мраморную столешницу.

— Пророчество исполнится. Поттер падёт. Моя власть будет повсюду — от Хогвартса до самых дальних уголков этой жалкой страны. И никто — никто — не встанет на моём пути.

В камине погас последний уголёк. Комната погрузилась во тьму, но алые глаза Волан-де-Морта продолжали гореть в ней, как два угля, которые не могут погаснуть.

— Дети Малфоя, — прошептал он, и в его голосе впервые послышалось нечто, похожее на предвкушение. — Мои солдаты. Моё оружие. Им некуда будет бежать. Негде будет прятаться. Рано или поздно они придут ко мне. И тогда… тогда весь мир узнает, что значит быть Тёмным Лордом.

Нагайна зашипела, словно соглашаясь.

Люциус нёс Грейс на руках, как самую драгоценную ношу в своей жизни.

Она была такой лёгкой — слишком лёгкой для женщины на пятом месяце беременности, носящей двойню. Её голова покоилась на его плече, тёмные волосы рассыпались по его руке, как шёлковые нити, а лицо было бледным, как пергамент, на котором ничего не написано. Её губы, когда-то розовые и полные жизни, теперь казались выцветшими, почти прозрачными.

«Я несу её на руках, — подумал Люциус, переступая порог убежища. — Как тогда, в первую брачную ночь. Как тогда, когда она была чужой для меня. Но теперь… теперь она — всё».

Он вошёл в спальню. Типпи уже постелил свежие простыни — белые, накрахмаленные, пахнущие лавандой, как в Мэноре. Люциус осторожно опустил Грейс на кровать, поддерживая её голову, и только когда её затылок коснулся подушки, позволил себе выдохнуть.

— Воду, — приказал он, не оборачиваясь. — Тряпки. Живо.

Типпи исчез и появился через секунду с серебряным тазом, полным тёплой воды, и стопкой чистых тряпиц. Люциус взял одну, намочил её и начал осторожно промывать рану на виске Грейс.

Кровь уже запеклась, образовав тёмную, почти чёрную корочку. Вокруг раны была припухлость — она ударилась сильно, должно быть, о край того проклятого камня. Люциус стиснул зубы, представляя, как она падала. Одна. Без него. В темноте. Под дождём.

— Грейс, — позвал он, не надеясь на ответ. — Грейс, очнись.

Она не отвечала. Только дыхание — слабое, но ровное — поднимало и опускало её грудь.

— Типпи, — Люциус не обернулся. — Проверь её состояние. И детей.

Эльф подошёл ближе. Его огромные глаза были полны слёз, но он послушно прикоснулся к животу Грейс дрожащими пальцами. Типпи закрыл глаза, сосредотачиваясь, и через минуту его лицо просветлело.

— Госпожа Грейс слаба, хозяин, — его голос был едва слышен. — Она потеряла много сил. Магия внутри неё бушует, как огонь, который не могут потушить. Но она жива. Дети… с детьми всё в порядке. Они сильные. Очень сильные. Они чувствуют магию отца и держатся за неё.

— Она не умрёт? — спросил Люциус, и в его голосе впервые за много лет прозвучал страх. Настоящий, животный страх потери.

— Нет, хозяин. Госпожа Грейс не умрёт. Но ей нужен покой. Полный покой. И тишина. И забота.

Люциус кивнул. Он понял.

Обыскал карманы её кофты — чёрной клешной, которую она надела специально для побега — и нашёл кольцо в левом кармане. Там же, где лежала палочка. Золото было тёплым, но не живым. Кольцо молчало.

Он понял.

— Она сняла его, — прошептал он, сжимая кольцо в кулаке. — Чтобы никто не отследил её. Чтобы я не чувствовал, где она… или чтобы меня не выдали через связь.

Он поднёс кольцо к губам и поцеловал его. Золото было горьким — смесь его собственной крови и её магии.

— Типпи, — сказал он, не оборачиваясь. — Принеси мою одежду. Ту, что висела в шкафу в Джедбурге. Серую футболку.

— Хозяин хочет переодеть госпожу? — эльф растерянно захлопал глазами.

— Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности, — ответил Люциус, расстёгивая мокрую кофту Грейс. Его пальцы — длинные, аристократические, привыкшие к палочке и пергаменту — сейчас были нежными, как у матери. — Она носит моё кольцо, моих детей. Пусть носит и мою одежду.

Типпи исчез и появился через секунду, прижимая к груди мягкую серую футболку — одну из тех, которые Люциус надевал по ночам, когда сидел у карты и ждал вестей. Футболка пахла им — табаком, дорогим одеколоном и чем-то ещё, неуловимым, что Грейс называла «запахом дома».

Люциус одним взмахом палочки переодел Грейс. Футболка была огромной на ней, сползала с плеча, открывая бледную кожу и ключицы, но выглядело это правильно. Так, как должно быть. Так, как будто она всегда должна была носить его вещи.

— Ей нужен покой, хозяин, — робко сказал Типпи, отходя к двери. — Детям нужен покой. Может быть, хозяин тоже отдохнёт? Хозяин не спал несколько дней. Хозяин…

— Я знаю, что ей нужно, — Люциус резко обернулся, и его глаза сверкнули в полумраке. — Убирайся.

Типпи исчез, оставив их одних.

Люциус сел в кресло у кровати. Не лёг, не закрыл глаза. Просто сидел, смотрел на неё и ждал.

Её лицо было спокойным. Впервые за многие месяцы — спокойным. Ни страха, ни тревоги, ни боли. Просто тишина. Просто отдых.

Люциус взял её за руку — тонкую, холодную, с длинными пальцами, которые когда-то гладили его по щеке. Он поднёс её руку к губам и поцеловал.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он. — Никогда. Слышишь? Никогда.

Он просидел так до рассвета. Ни капли сна. Ни капли огневиски. Только она.

А за окном шумел дождь — тот самый, тёплый, летний, который смывал следы крови с камней.

Как только Люциус исчез в лесу, унося Грейс на руках, Гарри выдохнул.

Это не был выдох облегчения. Это был выдох человека, который понимает, что стоит на краю пропасти и не знает, сможет ли перепрыгнуть.

— Я же говорил, — сказал он, поворачиваясь к остальным. Его голос был сухим, как пепел. — Я же говорил, что она сбежит.

Рон стоял у стены, сжимая палочку так, что костяшки пальцев побелели. Его лицо было красным от гнева — или от бессилия.

— Предательница, — прошипел он. — Мы приютили её, кормили, защищали. Грейс спала на нормальной кровати, ела горячую еду, носила чистую одежду. А она… она усыпила нас. Как младенцев! И сбежала к этому… к этому Пожирателю!

— Она его будущая  жена, — тихо сказала Джинни. Её голос дрожал. — И она носит его детей. У неё были причины.

— Какие причины? — Рон развернулся к ней, и в его глазах горел огонь. — Какие причины могут быть у женщины, чтобы бежать к тому, кто держал её в клетке? Кто заставил её лечь с ним в постель? Кто… — он запнулся, не в силах продолжать.

— Может быть, он больше не держит её в клетке, — ответила Джинни. — Может быть, мы просто не хотим этого видеть.

— Хватит, — Гарри поднял руку. Его голос был усталым, но твёрдым. — Мы не знаем всей правды. И сейчас не время её выяснять. Тот Пожиратель скоро очнётся — если уже не очнулся. Мы не можем его убить — он связан с Лордом, и смерть привлечёт внимание. Придётся отпустить.

Гермиона, которая всё это время молчала, подошла к окну. Её лицо было бледным, но глаза — холодными и ясными.

— Гарри прав, — сказала она, не оборачиваясь. — Мы уходим. Сейчас. Джинни, бегом собирай вещи. У нас пять минут.

Джинни кивнула и выбежала из комнаты. Рон хотел что-то сказать, но Гарри остановил его взглядом.

— Мы вернёмся за ней, — сказал он. — Когда всё закончится. Когда Лорд будет повержен. Когда мир снова станет безопасным. Тогда она сама сделает выбор. А сейчас… сейчас мы должны выжить.

Гарри вышел на крыльцо.

Лес шумел — тревожно, настороженно, как будто предупреждал об опасности. Дождь уже прекратился, но ветки деревьев всё ещё блестели от влаги, и в сером предрассветном свете они казались серебряными. Где-то там, в чаще, исчезла фигура Люциуса Малфоя. Где-то там, в темноте, была Грейс — та, кого он считал подругой, та, кого он пытался спасти, та, кто теперь носила под сердцем детей своего врага.

Он достал из рукава мантии старое пророчество.

Свиток был пожелтевшим, края обгорели, но руны на нём всё ещё пульсировали золотым светом, как сердце dying stars. Гарри развернул его. Он знал эти строки наизусть. Он перечитывал их сотни раз, пытаясь понять. И только теперь, стоя на пороге разрушенной хижины, глядя в лес, где исчезла женщина, которую он не смог уберечь, он начал догадываться.

«Когда сойдутся двое на поле бранном,
Кровь слизеринская с гриффиндорским огнём,
Родится чудо, быть им нежданным,
В союзе, проклятом мирским судом.

Два плода от одной утробы,
Два наследника древней крови.
Они — ключи. Они — исход.
Кому пасть, а кому взойти на трон.

Не выковать их в кузнице пошлой,
Не подкупить, не сломать принужденьем.
Свободными станут лишь те, кто прошёл
Сквозь тьму и огонь без сожаленья.

И дрогнут весы, что стояли так долго,
И падёт либо свет, либо тьма без остатка.
Всё решится в час истины, в час долгий,
Когда из двух зол одно станет гладким».

— Неожиданное чувство верного слуги, — прошептал Гарри, — знатного Слизеринца и отважной громкой Гриффиндорки. Их дети — чаша тонкого фарфора в руках безумца. Противоядие, рождённое из самого сердца тьмы. И только в правильных руках чаша опрокинется в нужную сторону.

— Гарри! — Рон выбежал на крыльцо, его лицо было белым. — Иди сюда! Срочно!

Гарри быстро сунул пророчество обратно в рукав мантии и побежал в дом.

На всю стену кухни, выжженная огнём, горела надпись:

«ЧАС РАСПЛАТЫ ПРОБИЛ, ПОТТЕР. МОЛИСЬ БОГАМ, КОТОРЫХ ПРЕДАЛ».

Гермиона стояла у стены, прижимая ладонь ко рту. Её глаза были полны слёз. Джинни замерла с сумкой в руках, её лицо было бледным, как полотно.

— Это не Малфой, — сказал Гарри, вглядываясь в буквы. Они были неровными, грубыми, но в каждой черте чувствовалась древняя, злая магия. — Он бы не стал предупреждать. Это Лорд. Он знает. Он всё знает.

— Нам нужно уходить, — голос Рона дрогнул. — Прямо сейчас. Немедленно.

Гарри кивнул.

— Мы уходим. Но мы вернёмся. За Грейс. За Малфоем. За всеми.

Они выбежали из дома. Зелёное пламя переноса охватило их, и они исчезли — кто в Министерство, кто в убежища Ордена, кто в неизвестность.

За их спинами стены хижины продолжали гореть. Пламя лизало дерево, поднималось всё выше, и в этом свете буквы на стене казались кровью.

«Час расплаты пробил, Поттер».

Где-то там, в глубине леса, Люциус Малфой сидел у кровати своей спящей невесты и не подозревал, что рассвет принесёт не надежду, а новую охоту.

А где-то в Министерстве магии Волан-де-Морт смотрел в потухший камин и улыбался.

«Первый ход за мной, — подумал он. — И последний — тоже».