Яд в фарфоровой чашке

Прошёл месяц. Или больше. Грейс перестала считать дни — они слились в один долгий, тягучий поток, похожий на лесной ручей за окном. Жизнь в шотландской глуши текла медленно, по-своему, и у неё был свой уют, своя прелесть.

Хижина, которую Гарри нашёл несколько месяцев назад, оказалась крепче, чем они думали. Два этажа из тёмного, потемневшего от времени дерева, с толстыми стенами, защищающими от ветра, и маленькими окошками, за которыми шумел сосновый бор. Внутри пахло смолой, сушёными травами и чем-то ещё — домом. Настоящим домом, которого у Грейс не было с самого падения Хогвартса.

Они обустроились быстро. Гарри и Рон нарубили дров, починили крыльцо и сложили печь в гостиной, которая теперь весело потрескивала каждым вечером. Гермиона привела в порядок кухню — нашла глиняные горшки, чугунные сковороды и даже старую, но крепкую маслобойку. Джинни занялась комнатами: вытрясла пыльные матрасы, выстирала занавески, расставила полевые цветы в жестяные банки.

Грейс была на пятом месяце. Её живот заметно округлился, и ходить стало тяжелее, но она не жаловалась. Она чувствовала, как дети внутри неё растут, как они переворачиваются, толкаются, требуют внимания. Абрасакс, старший, был беспокойным — постоянно пинал её изнутри, словно проверял, насколько сильно может растянуть границы своего маленького мира. Лиран был тише, но чувствительнее — он затихал, когда Грейс говорила с ним, и начинал крутиться, когда она плакала. А она плакала. Часто. По ночам, когда никто не видел.

Но днём она улыбалась. Днём она была хорошей.

Гарри и Гермиона начали доверять ей. Не сразу, не резко — постепенно, как оттаивает земля весной. Сначала они перестали запирать дверь её комнаты на ночь. Потом разрешили спускаться к завтраку без сопровождения. Потом — выходить на улицу, в небольшой огороженный двор, где Грейс сажала петрушку и укроп, принесённые из леса.

— Только не уходи далеко, — сказал Гарри в тот день, вручая ей корзину для зелени. — И чтобы кто-то из девочек был рядом.

Теперь Грейс выходила во двор почти каждый день. Гермиона или Джинни сидели на крыльце с книгой или вязанием, поглядывая на неё, но без прежней навязчивости. Иногда Грейс ловила взгляд Гермионы — изучающий, но уже не подозрительный. Скорее, обеспокоенный: как она? Не тяжело ли? Не нужно ли помочь?

— Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказала Гермиона однажды, когда Грейс вернулась с прогулки с корзиной, полной дикого чеснока и молодых побегов крапивы.

— Чувствую себя хорошо, — улыбнулась Грейс, хотя внутри у неё всё болело от тоски. — Дети любят, когда я хожу. Они засыпают от ритма шагов.

— Мальчики? — Гермиона замялась, подбирая слова. — Ты уже думала об именах?

— Абрасакс и Лиран, — ответила Грейс, и в её голосе не было сомнений. — Так решил Люциус.

Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом, но ничего не сказала. Она уже поняла, что спорить с Грейс о Малфое — бесполезно. Она не защищала его. Она просто... говорила правду.

У них установился свой ритуал. Утром Гарри и Рон уходили в лес — проверять защитные чары, ловить рыбу в ближайшем ручье, собирать хворост. Гермиона и Джинни возились по дому, а Грейс готовила. Она обнаружила, что умеет готовить — по-настоящему, а не просто разогревать консервы, как в Лондоне. Её мать, которая была отличной стряпухой, научила её простым, но вкусным блюдам, и теперь Грейс вспоминала её рецепты с теплотой и болью одновременно.

Она варила супы — наваристые, с лесными грибами и кореньями. Пекла хлеб — первый раз получился комом, но Гермиона нашла в кладовке старую закваску, и дело пошло. Жарила рыбу с травами, тушила овощи с чесноком и тимьяном. По выходным, если удавалось найти мясо у местного фермера за горой, Грейс делала рагу — такое, что Рон съедал три миски и просил добавки.

— Ты нас разбалуешь, — сказал он однажды, вытирая тарелку хлебом. — Когда война кончится, откроешь ресторан.

— Я открою ресторан, — улыбнулась Грейс, — а ты будешь моим главным дегустатором. И будешь есть бесплатно.

— Это самое лучшее предложение, которое я слышал за последний год, — усмехнулся Рон, и все засмеялись.

Гарри не смеялся. Он улыбался — уголками губ, мягко, почти по-братски. Он всё ещё не доверял ей полностью, верил? Уже не так важно. Главное, что они были вместе. Главное, что она была жива.

Тот вечер был особенным. Гарри принёс из леса целую корзину боровиков, и Грейс приготовила грибной суп со сметаной, жареную картошку с луком и травяной чай из смородинового листа и зверобоя. Рон нашёл в подвале старый патефон и пару пластинок с джазом — где они там взялись в шотландской глуши, никто не понял, но музыка играла, тёплая, дребезжащая, создавая иллюзию мира, где войны не было.

Они сидели за столом, ели, смеялись, вспоминали Хогвартс. Гермиона рассказывала, как на первом курсе чуть не сожгла библиотеку, пытаясь сварить зелье удачи. Рон — как Фред и Джордж превратили его плюшевого мишку в паука, и он не разговаривал с ними целую неделю. Джинни — о своём первом матче по квиддичу, когда она чуть не свалилась с метлы, потому что заворожённо смотрела на Гарри. Гарри покраснел, и все снова засмеялись.

Грейс слушала их и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не по Люциусу — тоска по нему оставалась острой, как нож под рёбрами. По друзьям. По той жизни, которая могла бы быть.

— Грейс, — позвал её Гарри, и она подняла глаза. — Ты какая-то... задумчивая.

— Всё в порядке, — улыбнулась она. — Просто хорошо.

— Хорошо, — повторил Гарри, и в его голосе не было подвоха. — Это хорошо.

Они посидели ещё немного, допили чай, и Грейс пожелала всем спокойной ночи.

Она поднялась на второй этаж. Деревянные ступени скрипели под ногами — знакомо, уютно. В комнате было прохладно, и Грейс накинула на плечи вязаный плед, который Джинни нашла в комоде. Она переоделась в пижаму — магловскую, синюю, в мелкий горошек, купленную в местном магазине вместе с девочками. Гермиона тогда долго выбирала, придирчиво разглядывая этикетки, и Грейс впервые за долгое время почувствовала себя почти нормальной. Почти обычной девушкой, которая может позволить себе выбрать пижаму не по приказу, а по желанию.

Она села у окна. Луна была полной, и её холодный свет заливал комнату серебром. Грейс взяла деревянный гребень и начала расчёсывать волосы — длинные, спутанные, которые она не стригла с самого побега. Они стали гуще, ярче. Может, из-за беременности. Может, из-за того, что она наконец-то нормально ела и спала.

— Тук-тук, — раздалось из-за двери.

Джинни вошла в комнату, не дожидаясь ответа, и Грейс улыбнулась. Джинни была единственной, кто до сих пор не смотрел на неё с подозрением. Она верила ей — или делала вид, что верит, и Грейс ценила это больше, чем могла выразить.

— Не спишь? — спросила Джинни, присаживаясь на край кровати.

— Не спится, — ответила Грейс, продолжая расчёсывать волосы. — Дети балуются.

— Абрасакс и Лиран, — Джинни произнесла имена медленно, пробуя их на вкус. — Тяжёлые имена. Древние.

— Малфои любят древность, — ответила Грейс, и в её голосе не было горечи.

— Можно я посмотрю? — спросила Джинни, кивая на её живот.

Грейс кивнула. Джинни подвинулась ближе, осторожно положила ладонь на округлый живот. Её пальцы были тёплыми, и Грейс почувствовала, как дети внутри затихли, прислушиваясь.

— Они шевелятся, — прошептала Джинни, и в её голосе было удивление. — Я чувствую.

— Абрасакс брыкается, — улыбнулась Грейс. — Он непоседа. А Лиран... он тихий. Слушает. Наверное, будет философом.

Джинни убрала руку, но не отошла. Она смотрела на Грейс долгим, странным взглядом.

— Ты знаешь, — сказала она, — я думала, что буду ненавидеть их. Потому что они от него. От Малфоя. От Пожирателя смерти. Но когда я вижу тебя, когда смотрю на твой живот... я представляю, какие там милые карапузы. Маленькие, розовые, с кулачками. И мне всё равно, кто их отец.

Грейс почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не ожидала этих слов от Джинни — от той, кто потеряла брата? Но Уизли потеряли многих. И всё равно...

— Спасибо, — тихо сказала Грейс. — Это... это много для меня значит.

Джинни помолчала. Потом полезла в карман своей вязаной кофты и вытащила палочку.

Палочку Грейс.

— Твоя, — сказала Джинни, протягивая её. — Я взяла её в сейфе Долохова. Не говори остальным. Гермиона будет злиться. Гарри — тем более.

Грейс взяла палочку. Она была тёплой, живой, как будто всё это время ждала возвращения домой. Сердечная жила дракона, ива — верные, надёжные, её.

— Джинни... — начала она, но подруга перебила её.

— Не пользуйся ей часто. Только если очень нужно. И не рассказывай остальным. Я не знаю, зачем я её взяла. Наверное, чувствовала, что когда-нибудь она тебе пригодится.

Грейс сжала палочку в руке, чувствуя, как магия течёт по венам, оживляя, наполняя силой. Она обняла Джинни — крепко, по-настоящему, прижимаясь щекой к её плечу.

— Спасибо, — прошептала она. — Я никогда этого не забуду.

Джинни обняла её в ответ, осторожно, боясь причинить боль животу.

Она отстранилась, посмотрела Грейс в глаза и улыбнулась — по-дружески, тепло, без тени лицемерия.

— Спокойной ночи, Грейс.

— Спокойной ночи, Джинни.

Джинни вышла, тихо притворив за собой дверь. Грейс осталась одна. Она смотрела на палочку, лежащую на коленях, и чувствовала, как внутри поднимается то, что она так долго подавляла.

У неё была магия. У неё была палочка. У неё было кольцо, которое рано или поздно укажет путь. Она не знала, где Люциус. Не знала, ищет ли он её до сих пор. Но она знала одно: сидеть на месте и ждать — не для неё.

— Абрасакс, Лиран, — прошептала она, положив руки на живот. — Мы скоро увидим папу. Обещаю.

Дети внутри зашевелились, словно соглашаясь.

Грейс спрятала палочку под подушкой, подошла к окну и долго смотрела на луну. Где-то там, за лесами и горами, за туманом и магическими барьерами, был её муж. Её настоящий дом. И она его найдёт.

Но не сегодня. Сегодня она была просто Грейс — беременной, уставшей, но не сломленной. Она легла в кровать, укрылась пледом и закрыла глаза.

Завтра начнётся новый день. А потом — ещё один. И в один из этих дней она встанет и пойдёт. К нему. К ним.

Но сейчас — сейчас она спала. И ей снился сад Малфой-мэнора, где по росе бегали два мальчика с серебристыми волосами, а в конце дорожки, у старого дуба, стоял Люциус и ждал её.