Яд в фарфоровой чашке

Поместье Долохова встречало их привычной сыростью и холодом. Гермиона и Джинни шли по коридорам, опустив головы, неся в руках тяжёлые подносы с остатками вчерашнего пиршества. Празднование в Малфой-мэноре закончилось далеко за полночь, и теперь они снова были здесь — в этой золотой клетке, где Долохов был одновременно и тюремщиком, и хозяином.

Их каморка находилась в подвальном этаже, рядом с кухней. Тесное, сырое помещение с двумя койками, маленьким столом и зарешечённым окном под самым потолком. Сейчас, когда за окном уже наступил вечер, в комнате царил полумрак, и только тонкий луч луны пробивался сквозь грязное стекло, падая на пол серебряной полосой.

Гермиона закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Её руки дрожали — не от холода, от того, что она увидела сегодня в Малфой-мэноре.

— Ты видела её? — спросила Джинни, падая на свою койку и уставившись в потолок. — Настоящую её. Не ту, которую мы рисовали в своих головах все эти месяцы. А живую.

— Видела, — тихо ответила Гермиона.

— Она улыбалась, — сказала Джинни, и в её голосе послышалось удивление. — По-настоящему. Не как пленница, не как жертва. Как... как человек, у которого всё хорошо.

Гермиона села на свою койку, обхватив колени руками. Она смотрела в стену, но видела перед собой лицо Грейс — счастливое, спокойное, с рукой на животе.

— Помнишь, что она говорила в школе? — спросила Гермиона. — На третьем курсе, после урока по богартам?

Джинни усмехнулась — горько, безрадостно.
— «Люциус Малфой — мой богард. Он страшнее Снейпа, страшнее Волан-де-Морта, страшнее всего на свете». Я тогда подумала, что она преувеличивает.

— А теперь она носит его детей, — сказала Гермиона. — Двоих. Мальчиков.

— Как это случилось? — Джинни повернулась на бок, глядя на подругу. — Как Грейс Синнер, которая клялась, что никогда не склонится перед Пожирателями, которая рисковала жизнью, чтобы спасти нас в Лондоне, которая называла Малфоя своим самым страшным кошмаром... как она оказалась в его постели, беременная от него и счастливая?

— Я не знаю, — ответила Гермиона. — Но я знаю одно: это не она. Ты видела её глаза? Они были... пустыми. Да, она улыбалась. Да, она выглядела счастливой. Но за этой улыбкой — пустота.

— Или это мы не хотим видеть правду, — тихо сказала Джинни.

Гермиона резко повернулась к ней.
— Какую правду?

— Что она действительно полюбила его, — ответила Джинни. — Что он не сломал её, а... изменил. Что она теперь другая.

— Это невозможно, — отрезала Гермиона. — Нельзя полюбить своего насильника.

— А если он перестал быть насильником? — спросила Джинни. — Если со временем... между ними что-то изменилось?

Гермиона замолчала. Она хотела возразить, но слова застревали в горле. Потому что она видела, как смотрел Люциус на Грейс. Не как хозяин на вещь. Как-то иначе.

— Что мы знаем о Грейс сейчас? — спросила она наконец. — Мы не видели её месяцами. Мы не знаем, через что она прошла. Мы не знаем, что было между ней и Малфоем в те ночи. Может быть, она просто выживает. Может быть, эта улыбка — маска, такая же, как у нас здесь.

— Я так и думала сначала, — сказала Джинни. — Но потом я вспомнила, какая она была в школе. И поняла: Грейс никогда не умела притворяться. Она или злится, или смеётся. А сегодня она была спокойна. По-настоящему спокойна.

— И что ты предлагаешь? — спросила Гермиона. — Оставить её там?

— Нет, — ответила Джинни. — Но прежде чем спасать, нужно понять — хочет ли она, чтобы её спасали? Что, если она вырвет свою палочку из наших рук и останется с ним?

Гермиона встала и начала ходить по комнате. Ей нужно было двигаться, чтобы думать.

— Это не имеет значения, — наконец сказала она. — Хочет она или нет — мы обязаны попытаться. Она наша подруга. Мы должны хотя бы предложить ей выбор.

— А если она выберет его? — спросила Джинни.

— Тогда... тогда мы будем знать, что мы её потеряли.

В комнате повисла тишина. Такая же тяжёлая, как в камере, из которой сбежали Гарри и Рон. Но где-то над ними, в роскошных покоях Антонина Долохова, висела тишина другого рода — тишина человека, который не знает, что его прислуга замышляет убийство.

— Мы не можем спасти Грейс, пока мы сами в ловушке, — сказала Гермиона, нарушая молчание. — Сначала нужно выбраться отсюда.

— И как мы это сделаем? — спросила Джинни. — У нас нет палочек, нет связи, нет союзников. Единственное, что мы можем — это разносить вино и убирать со столов.

— Значит, используем это, — ответила Гермиона. — Станем идеальными слугами. Будем улыбаться, кланяться, говорить «да, хозяин» и «конечно, хозяин». Пусть он думает, что мы сломаны.

— Ты предлагаешь притворяться? — Джинни приподнялась на локте.

— Я предлагаю выживать, — ответила Гермиона. — Долохов любит чувствовать власть. Если он поверит, что мы смирились, он перестанет следить за каждым нашим шагом. Он расслабится.

— А потом? — спросила Джинни.

— А потом мы ударим, — тихо сказала Гермиона. — Там, где ему будет больнее всего.

Джинни смотрела на неё несколько секунд, а потом медленно кивнула.
— Ты говоришь об отравлении.

— Говорю, — подтвердила Гермиона. — Я видела на кухне флаконы с ядами. Он держит их для своих «экспериментов». Если мы сможем незаметно забрать один...

— Это безумие, — прошептала Джинни. — Если нас поймают...

— Если нас поймают, нас убьют, — спокойно закончила Гермиона. — Но если мы ничего не сделаем, мы сгнием здесь. А Грейс останется с Малфоем навсегда, думая, что она счастлива.

Джинни помолчала, глядя на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, с мозолями от подносов.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но не сразу. Нужно завоевать доверие. Пусть он привыкнет к нашим улыбкам. А через неделю или две — тогда.

— Через неделю, — согласилась Гермиона. — За это время изучим его распорядок, проверим, где он запирает палочки, продумаем пути отхода.

Она подошла к маленькому окну и посмотрела на небо. Звёзды были яркими, но такими далёкими.

— А если у нас получится, — сказала Джинни, — что будет с Грейс?

Гермиона не обернулась.
— Мы заберём её. Даже если она не захочет.

— А если она закричит? Если позовёт на помощь? Если Малфой пойдёт за нами?

— Тогда нам придётся выбирать, — тихо ответила Гермиона. — Её жизнь или нашу.

В комнате снова стало тихо. Джинни легла на спину, глядя в потолок. Она думала о Грейс — той Грейс, которую они знали. Которая смеялась над Малфоем. Которая называла его своим богардом. Которая клялась, что никогда не склонится перед Пожирателями.

«Что они с тобой сделали?» — подумала Джинни.

Гермиона думала о другом. О плане. О яде. О том, как растворить его в вине так, чтобы ни цвет, ни вкус не выдали. О том, сколько капель нужно, чтобы Долохов умер не сразу, а через час — чтобы у них было время сбежать.

— Мы сделаем это, — сказала она, возвращаясь на койку. — Не ради мести. Ради свободы.

Джинни кивнула.
— Ради Грейс.

Они замолчали до утра.

Гермиона не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и перебирала в голове детали. Флакон с ядом — на второй полке, за банкой с травами. Палочки — в кабинете, за портретом. Путь к выходу — через кухню, потом мимо винного погреба, потом в сад, потом к лесу.

«Если Долохов выпьет вино в десять, к одиннадцати он начнёт чувствовать слабость. Если мы уйдём в половине одиннадцатого, у нас будет полчаса, чтобы добраться до леса.»

Она прокручивала план снова и снова, ища слабые места. Их было много.

Джинни не спала тоже. Она думала о Грейс. О том, как они сидели в гостиной Гриффиндора после матчей по квиддичу, пили сливочное пиво и смеялись. О том, как Грейс учила её защитным заклинаниям, потому что «Уизли, если ты не научишься ставить щит, твоя братва тебя со свету сживёт».

«Ты была сильной, Грейс. Ты была смелой. Где ты сейчас? Кто ты теперь?»

Она вспомнила, как Грейс смотрела на Люциуса. Не как на врага. Не как на тюремщика. Как на... мужа. Как на отца своих детей.

«Он победил тебя, — подумала Джинни. — Не проклятиями. Не пытками. Чем-то другим.»

И это почему-то пугало её больше, чем любое тёмное заклинание.

Они уснули под утро. Каждая со своими мыслями, каждая со своим страхом.

На следующий день они начали притворяться.

Гермиона улыбалась Долохову, когда он проходил мимо. Она кланялась, опускала глаза, говорила «доброе утро, хозяин» и «что прикажете, хозяин». Джинни делала то же самое, хотя каждый раз, когда она произносила эти слова, ей хотелось выплюнуть их.

— Они сломались, — сказал Долохов своим гостям за завтраком, указывая на девушек. — Смотрите, как танцуют. Ещё немного, и они сами будут проситься ко мне в постель.

Гермиона улыбнулась ещё шире, хотя внутри неё всё кипело.

«Терпи, — приказала она себе. — Скоро. Скоро.»

Она поставила кубок с вином перед ним, и её рука не дрогнула.

— Отличное вино, хозяин, — сказала она, хотя не пробовала его. — Из Франции, как я слышала?

Долохов посмотрел на неё с лёгким удивлением.
— Ты разбираешься в винах, грязнокровка?

— Мой отец был дантистом, — ответила Гермиона. — Но он любил хорошее вино. Я помогала ему выбирать.

Долохов усмехнулся.
— Полезное умение. Может, оставлю тебя в живых. Будешь моим сомелье.

— Это большая честь, хозяин, — сказала Гермиона, кланяясь.

Она отошла к стене и встала там, опустив глаза. Её сердце колотилось где-то в горле.

Джинни, стоявшая у другой стены с подносом, бросила на неё короткий взгляд. В нём было удивление — и восхищение.

«Она играет, — подумала Джинни. — Играет лучше, чем я когда-либо смогу.»

Она опустила глаза и продолжила ждать.

Игра только начиналась.