Глава 24: Преддверие
В Мэноре началось время, которое Грейс позже назовёт «периодом ожидания шторма». Три дня, оставшиеся до пика её фертильности, превратились в механический ритуал подготовки. Люциус почти не выходил из своего кабинета. Грейс видела его только во время трапез или когда он лично заходил в её комнату, чтобы убедиться, что она приняла зелья, оставленные колдомедиком Бруксом.
Он не спрашивал о её чувствах. Он не предлагал поддержки. Он лишь молча протягивал ей серебряный кубок с тягучей золотистой жидкостью и ждал, пока она выпьет всё до последней капли. Его взгляд в эти моменты был тяжёлым, изучающим. Он смотрел на неё не как на женщину, а как на стратегический объект, который нужно поддерживать в идеальном состоянии. Его забота была холодной и авторитарной.
«Пей, Грейс. Это для твоей крови», — бросал он и уходил, оставляя после себя запах горьких трав и высокомерия.
Но ночи... ночи были совсем другими. Они были пропитаны странным, тягучим напряжением, которое было страшнее открытой ненависти.
В первую ночь, когда Грейс уже лежала в постели, Люциус вошёл в спальню поздно. Он не пошёл к своей половине кровати. Вместо этого он сел в тяжёлое кресло у изножья, а затем жестом приказал ей подняться. Грейс, дрожа от ночного холода, повиновалась.
— Подойди, — приказал он.
Когда она приблизилась, он рывком потянул её на себя, усаживая к себе на колени. Грейс замерла, чувствуя твёрдость его бедер и жар, исходящий от его тела сквозь тонкую ткань домашней мантии. Люциус не пытался раздеть её. Он просто обхватил её руками, прижимая к своей груди так сильно, что она слышала быстрый, рваный ритм его сердца.
Он зарылся лицом в её волосы у самого затылка и глубоко вдохнул. Его дыхание опалило её кожу.
— Ты всё ещё пахнешь лавандой и этим дешёвым мылом, — прошептал он, и в его голосе не было нежности — только какая-то хищная, собственническая одержимость. — Твой запах должен измениться, Грейс. Скоро ты будешь пахнуть мной. Моей магией. Моим ребёнком.
Его рука медленно поднялась и легла на её грудь поверх ночной сорочки. Он не сжимал, не ласкал — он просто держал ладонь там, чувствуя бешеный стук её сердца, словно измеряя её страх. Затем его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию её ребер, и остановились на животе.
— Долохов прав в одном, — его голос стал хриплым. — Ты слишком хрупкая. Но ты справишься. У тебя нет иного выбора, кроме как выносить это семя.
Он не прикасался к ней больше в ту ночь. Просто держал на коленях, вдыхая её аромат, как хищник вдыхает запах добычи перед тем, как окончательно загнать её в угол.
На вторую ночь напряжение в спальне стало почти осязаемым. Люциус был взвинчен; новости из Министерства, где Долохов и остальные продолжали отпускать грязные шутки, явно выводили его из равновесия. Когда они остались одни, он приказал ей встать перед ним.
Грейс стояла в одной сорочке, чувствуя себя беззащитной под его ледяным, препарирующим взглядом. Люциус медленно опустился на колени перед ней. Этот жест должен был выглядеть как подчинение, но в его исполнении он казался угрожающим.
Он положил ладони ей на талию, и его длинные пальцы почти сомкнулись на её спине. Грейс вскрикнула, когда он резко потянул её на себя, прижимаясь лицом к её животу. Через тонкий шёлк она чувствовала жар его губ.
Люциус начал целовать её живот — медленно, методично, почти ритуально. Его поцелуи были сухими и властными. Он целовал кожу там, где матка должна была скоро принять новую жизнь. Грейс чувствовала, как его руки сжимаются на её бедрах, оставляя красные следы. Это было похоже на клеймление.
— Здесь будет мой сын, — шептал он в ткань сорочки, и его голос вибрировал против её кожи. — Ты дашь мне его, Грейс. Ты впитаешь всё, что я дам тебе. Каждую каплю. Ты станешь моей до последнего вдоха.
Он поднял голову, и Грейс увидела в его глазах не любовь, а фанатичный блеск. Он протянул руку и грубовато сжал её подбородок, заставляя смотреть на него.
— Ты боишься меня? Хорошо. Страх делает тебя покорной. Но скоро ты научишься жаждать этого страха.
Он встал, оттолкнул её к кровати и вышел на балкон, оставив её дрожать на смятых простынях. В ту ночь он так и не лёг рядом.
Третья ночь была тихой. Затишье перед бурей. Завтра начинались те самые дни, которые Брукс отметил в календаре красным цветом.
Люциус зашёл в спальню, когда Грейс уже почти спала. Он не зажигал свечей. В темноте его силуэт казался огромным, подавляющим. Он сел на кровать рядом с ней и долго молчал, просто глядя на неё. Грейс чувствовала, как по её позвоночнику пробегает озноб.
Он протянул руку и коснулся её щеки, медленно ведя пальцем к губам.
— Завтра всё изменится, — тихо сказал он. — Больше не будет разговоров. Не будет ухаживаний. Будет только долг. И кровь.
Он наклонился и припал губами к её шее, прямо там, где пульсировала вена. Его зубы слегка прихватили её кожу, вызывая короткий вскрик боли и странного, болезненного возбуждения. Люциус отстранился, его глаза блеснули в лунном свете.
— Я не буду нежным, Грейс. Лорд не ждёт нежности. Он ждёт результата. Ты готова стать моей жертвой на этом алтаре?
Он не дождался ответа. Он просто лёг на свою сторону, не снимая мантии, и закрыл глаза. Но Грейс знала — он не спит. Он считает секунды до рассвета. До того момента, когда он сможет законно и по приказу забрать её тело, чтобы вылепить из него будущее своего рода.
В эту последнюю ночь тишины Грейс лежала, глядя в потолок, и понимала: тени Долохова и Тёмного Лорда стоят у их кровати, наблюдая. И Люциус, в своей холодной одержимости, был готов впустить этих теней в их постель, лишь бы выжить и сохранить то, что он называл «честью семьи». С завтрашнего дня её тело больше не будет принадлежать ей. Оно станет полем битвы, где Люциус Малфой будет сражаться за своё бессмертие.