Яд в фарфоровой чашке

Утро в Малфой-мэноре не приносило облегчения. Оно лишь стряхивало с Грейс зыбкое марево сна, обнажая суровую реальность, пропитанную запахом пыльного бархата и застарелой магии. Грейс проснулась не от солнечного света — его здесь почти не бывало в это время года, — а от резкого, бесцеремонного рывка. Кто-то сдернул край её одеяла, впуская под него колючий холод спальни.

Она подскочила, сжимаясь в защитный комок, сердце забилось в горле, ожидая удара или грубого окрика. Но перед ней стоял лишь Типпи. Эльф выглядел еще более жалко, чем обычно: его огромные, как чайные блюдца, глаза испуганно моргали, а тонкие пальцы выбивали дробь по серебряному подносу с завтраком.

— Доброе утро, госпожа Синнер, — пропищал он, ставя поднос на прикроватный столик. — Хозяин Люциус велел передать, что завтрак подан в малой столовой. Он ждет вас через час. Прошу вас, не заставляйте его гневаться.

Грейс оглядела огромную кровать. Вторая половина была безупречно ровной. Подушка без единой складки, тяжелое шелковое покрывало не шелохнулось. Люциус так и не вернулся в спальню после того, как вчера вечером вскрыл перед ней нарыв своей памяти. Простыня с его стороны была ледяной. Грейс провела ладонью по пустому месту, и в её голове эхом пронеслись его вчерашние слова, ставшие теперь почти нереальными в сером свете утра.

«Я аплодировал вместе со всеми, Грейс».

Её пальцы невольно сжались в кулак. Вчерашний миг слабости, когда она едва не коснулась его плеча, теперь казался ей самой большой ошибкой. Жалость к Люциусу Малфою была ядом, замаскированным под лекарство. Она напомнила себе: этот человек — не жертва. Он — соучастник. Тот, кто выбрал тишину вместо крика и аплодисменты вместо сопротивления. Как только она позволит себе увидеть в нем человека, он наденет свою маску и раздавит её.

— Типпи, принеси моё серое платье, — голос Грейс прозвучал твердо, даже жестко. — То, из плотной шерсти.

Эльф замялся:
— Но господин Люциус приготовил для вас ало-черное...
— Серое, Типпи. Сейчас же.

Она оделась сама, отвергая помощь домовика. Платье из грубой шерсти было закрытым до самого подбородка, его цвет напоминал грозовое небо над Лондоном. Оно было тяжелым, словно кольчуга, и Грейс чувствовала в нем странную уверенность. Никакого шелка, никаких изумрудов. Сегодня она не будет украшением его дома. Она стянула волосы в тугой, болезненный узел, открывая острые скулы и бледную шею. В зеркале отразилась чужая женщина с глазами, в которых застыла холодная решимость.

Она спустилась в малую столовую — комнату, отделанную темными дубовыми панелями, где даже в полдень царил полумрак. Люциус сидел во главе стола, уткнувшись в свежий выпуск «Ежедневного пророка». Он выглядел безупречно, словно вчерашнего разговора никогда не существовало. Темно-синий сюртук сидел на нем идеально, манжеты рубашки ослепляли белизной, а лицо было застывшей маской из мрамора. Ни тени усталости, ни намека на вчерашнюю откровенность.

Грейс села напротив, на самый край стула. Стук её вилки о тарелку показался ей оглушительным. Люциус даже не поднял головы.

— Доброе утро, — произнесла она, испытывая прочность его брони.

Люциус молча перевернул страницу газеты. Шорох бумаги был единственным ответом. Прошла минута, затем другая. Воздух в комнате стал густым от невысказанного напряжения. Наконец, он отложил газету и посмотрел на неё — но не в глаза, а куда-то в область её подбородка. Его взгляд был лишен тепла, это был холодный осмотр имущества.

— Серое платье? — его голос прозвучал сухо и резко. — Ты выглядишь как гувернантка из приюта, Грейс. Постарайся впредь выбирать наряды, соответствующие твоему статусу в этом доме.

Он пододвинул к ней чашку с чаем. Жест был коротким, почти брезгливым, словно он боялся случайно коснуться её пальцев. Грейс заметила, как его рука на мгновение напряглась, прежде чем он снова взял свою вилку. Его вчерашняя слабость превратилась в сегодняшнюю агрессию — он словно наказывал её за то, что она стала свидетелем его позора.

— Сегодня Драко и Астория уезжают, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Я проведу остаток дня в кабинете. У меня много работы для Лорда. Твоё присутствие не требуется. Не смей беспокоить меня.

— Я и не собиралась, — Грейс сделала глоток. Чай был обжигающим и горьким, без капли сахара. Люциус не спрашивал о её предпочтениях, он просто навязывал свои.

Она смотрела на него через стол и больше не чувствовала той давящей жалости, что мучила её на рассвете. Осталась лишь настороженность. Он был раненым хищником, который стал еще опаснее, потому что знал: она видела его раны. В этом доме не было места для сочувствия. Только для подчинения и игры.

— Послезавтра Лорд ждет нас обоих к чаю, — бросил он, поднимаясь из-за стола. На этот раз он посмотрел прямо на неё, и в его глазах блеснула сталь. — Это не просьба. Это приказ. И если ты позволишь себе хотя бы один неверный жест или хоть на мгновение забудешь о том, чья ты собственность... последствия будут фатальными для всех. Будь готова. И постарайся не опозорить меня своим... приютским видом.

Он вышел из столовой, даже не дождавшись её реакции. Грейс осталась одна, сжимая в руках фарфоровую чашку так сильно, что та едва не треснула. Чай с Волан-де-Мортом. Мысль об этом ледяным комком застряла в желудке.

Она вернулась в свои покои, надеясь на тишину, но Мэнор никогда не давал ей покоя. Типпи возился у камина, и Грейс резким жестом отослала его прочь. Ей нужно было подумать, но стоило двери за эльфом закрыться, как воздух в комнате вдруг стал тяжелым и липким. Запахло озоном, горелой плотью и приторно-сладкими, удушающими духами.

— Какая очаровательная клетка для маленькой птички, — раздался голос, от которого у Грейс поползли мурашки по спине.

Она резко обернулась. Посреди комнаты, материализовавшись из черного вихря, стояла Беллатриса Лестрейндж. Её вид был воплощением безумия. На ней было парадное платье — черное, с серебряной вышивкой, словно она собралась на бал, а не в гости. Её волосы, некогда роскошные, теперь торчали неровными прядями, а глаза — безумные, горящие — впились в Грейс с голодным интересом. Она медленно обходила спальню, проводя ногтем по спинке кровати, издавая неприятный скрип.

— Тсс, — Беллатриса прижала палец к губам, её глаза-пуговицы лихорадочно блестели. — Не кричи, девчонка. Твой драгоценный Люциус занят прощанием с сыночком. Они там обсуждают, как Драко будет хоронить свою репутацию в обществе, пока папочка трахает его однокурсницу. — Она расхохоталась — резко, лающе, и смех этот эхом отразился от высокого потолка.

Она расхохоталась — резко, лающе. Смех Беллатрисы напоминал треск ломающихся костей. Грейс отступила к окну, чувствуя, как внутри всё замирает от отвращения и страха.

— Знаешь, о ком я думала по дороге сюда? — Беллатриса остановилась прямо перед Грейс, её лицо было так близко, что Грейс видела каждую трещинку на её губах. — О твоей подружке. Грейнджер.

Грейс похолодела.

— Долохов — большой затейник, — прошептала Беллатриса, и в её голосе послышалось истинное наслаждение. — Ты даже не представляешь, какие звуки она издает, когда он приходит к ней в подвал. Она больше не читает лекции о правах эльфов. Она просто скулит. Как побитая сука. И она молит о смерти, Грейс. Каждый божий день.

Грейс стиснула кулаки до белых костяшек. Она чувствовала, как к горлу подступает тошнота, но заставила себя смотреть прямо в безумные глаза ведьмы. Она не даст ей этого удовольствия. Она не покажет, как ей больно.

— Зачем ты здесь, Беллатриса? — голос Грейс был ровным, ледяным, как зимний колодец.

Улыбка ведьмы дрогнула. Она ожидала истерики, слез, мольбы. Но Грейс стояла неподвижно, словно высеченная из того же мрамора, что и её хозяин.

Беллатриса улыбнулась — широко, неестественно, обнажая зубы.
— Предупредить. Лорд доволен тобой. Говорит, что ты быстро учишься. Но ему стало скучно. Он хочет развлечение. — Она сделала шаг вперед, и Грейс почувствовала запах ее духов — приторных, цветочных, которые не могли скрыть запах смерти.
Он играет. Он будет потрошить твой разум, пока ты не забудешь собственное имя. А потом он отдаст тебя Нагайне. Или мне. Я бы с удовольствием посмотрела, какого цвета у тебя нутро.

Грейс сделала шаг вперед, сокращая дистанцию.
— Ты закончила? — холодно спросила она. — Ты пришла сюда, потому что тебе страшно, Беллатриса. Ты видишь, что Лорд доверяет Люциусу важные дела, и ты боишься потерять свое место у его ног. Ты просто завистливая, старая ведьма, которая может только пугать девчонок, пока мужчины решают судьбу мира.

Беллатриса взвизгнула от ярости и выхватила палочку, прижав её к горлу Грейс. Кончик дерева больно впился в кожу.
— Дерзкая сучка! Я бы вырвала твой язык прямо сейчас, если бы Лорд не запретил трогать «игрушку Малфоя». Но помни: когда Люциус совершит ошибку — а он её совершит, — ты будешь моей. И я обещаю, ты будешь завидовать Грейнджер.

Она исчезла в клубе черного дыма, оставив после себя лишь вонь озона и привкус страха на языке. Грейс пошатнулась, опираясь на подоконник. Её трясло, но она заставила себя глубоко дышать. «Она лжет. Она всегда лжет», — твердила она себе, хотя образ рыдающей Гермионы стоял перед глазами, как живой.

Вечером Люциус вошел в спальню без стука. Он застал Грейс у камина — она сидела с книгой о магической генетике, которую он заставил её изучать. Она не подняла на него глаз, продолжая медленно перелистывать страницы.

— Ты виделась с Беллатрисой, — Люциус остановился в центре комнаты. Его голос был сухим, деловым, лишенным каких-либо эмоций.

— Она приходила напомнить мне, что я скоро умру, — Грейс захлопнула книгу и посмотрела на него. — И сказала, что Долохов мучает Гермиону.

Люциус подошел ближе, свет камина подчеркнул глубокие тени под его глазами. Его лицо было жестким, почти враждебным.
— Беллатриса — безумна. Это её единственный способ чувствовать себя живой — сеять ужас. Грейнджер жива. Она работает в прачечной Долохова. Ей несладко, но она в безопасности до тех пор, пока Долохову нужны чистые простыни. А вот вторая часть её «визита»... это правда. Лорд ждет нас послезавтра.

Он опустился в кресло напротив, не снимая сюртука. Вся его поза выражала напряжение.
— Слушай меня внимательно, Грейс. Это не просто чай. Это проверка. Лорд хочет увидеть, не стал ли я слишком мягким после... потери Нарциссы. Он хочет знать, не стала ли ты для меня чем-то большим, чем просто инструмент для продолжения рода. Если он почует хоть каплю привязанности — он уничтожит нас обоих.

— Ты так боишься его? — тихо спросила она, вглядываясь в его маску.

Люциус резко наклонился вперед, его глаза сузились.
— Я осторожен! Бояться — это для таких, как ты. Для тех, кто позволяет чувствам брать верх. А я выживаю. И если ты хочешь выжить — ты сделаешь именно то, что я скажу. Ты наденешь то, что я выберу. Ты будешь молчать, пока к тебе не обратятся. Ты будешь смотреть в пол и изображать идеальную, покорную куклу. Если Лорд заподозрит в тебе искру сопротивления — он сломает тебя так, что я не смогу собрать осколки. Поняла?

Его голос сорвался на почти рычащий полушепот. В нем не было сочувствия — только жесткое требование. Он защищал не её, а свой статус, свою жизнь, которая висела на волоске.

— Я поняла, Люциус, — ответила она так же холодно. — Я буду твоей куклой.

— Хорошо, — он встал. — Послезавтра мы встретимся с монстром лицом к лицу. И не смей дрожать. Он чует страх, как Нагайна чует тепло.

Он развернулся и вышел, не прощаясь. Дверь захлопнулась, и Грейс осталась одна в мерцающем свете камина. Она понимала: их игра вышла на новый уровень. Они были скованы одной цепью — два пленника, один из которых возомнил себя хозяином. Но перед лицом Того-Кого-Нельзя-Называть они оба были лишь мусором под ногами.

Грейс закрыла глаза. Послезавтра ей придется встретиться с убийцей своих друзей. И ей придется улыбаться ему, стоя рядом с человеком, который аплодировал её горю. Это и был настоящий ад. Не подвалы Долохова, а эта золоченая клетка, где нужно было убить в себе всё человеческое, чтобы просто встретить следующий рассвет.

За окном пошел холодный дождь, капли стучали по стеклу, напоминая ритм уходящего времени. Грейс знала: времени почти не осталось. И когда придет пора пить чай с Лордом, она будет готова. Она будет самой совершенной куклой, которую когда-либо видел этот проклятый дом.