ГЛАВА 9. «Четыре утра»
Настоящее время. Май 1995 года.
Саша уже два месяца жила в новом городе,точнее рядом с городом, в посёлке. Новой жизнью.
Или пыталась жить по-новому.
Каждый день — электричка до города, тренировки, снова электричка обратно. Она устроилась тренировать детей — чуть постарше, чем те, кого она вела во Владимире. Благодаря её победе на соревнованиях к ней записывались многие. Некоторые даже узнавали на улице.
«— Вы же Александра Ларина, которая второе место в Москве заняла?
— Да, — вежливо улыбалась она. »
Конечно, она скучала. По родителям, по подругам, по Вере. И по нему.
Она сбрасывала его звонки тысячу раз.
Один раз даже купила билет на поезд — чтобы вернуться обратно. Села на своё место, а за минуту до отправки выскочила. Словно ошпаренная. Потом села на электричку и поехала домой, к бабуле.
Не смогла.
Конец мая. Четыре утра.
— Блин, Саш, какого хрена? — послышался недовольный голос сестры. Она трясла девушку за плечо, чтобы та быстрее вышла со своим телефоном, который надрывался в темноте.
Саша схватила телефон, накинула халат и вышла на крыльцо — чтобы никого не разбудить.
Лёгкая прохлада. Дует ветерок. Где-то вдалеке лают собаки. Небо ещё тёмное, но уже начинает розоветь с краю.
«Апрель» — так он сам себя записал, когда настраивал ей телефон. Он подарил ей этот аппарат, когда выиграл бой с серьёзным парнем из соседнего города. Тот услышал, что какой-то Апрель валит всех, приехал проверить. Его тоже повалили.
Она смотрела на экран несколько секунд. Потом приняла вызов и приложила трубку к уху.
На другом конце молчали. Пару секунд.
Саша не собиралась обрывать тишину.
— Сань, привет, — сказал он наконец. Голос хриплый. Будто не спал всю ночь.
— Зачем ты звонишь?
— Как ты?
— Нормально. —молчание— А ты?
— Я вот с Петром работать начал. Считай, жизнь с чистого листа.
Саша промолчала.
— Я тебя люблю пиздец как, Саш.
— Тём, зачем ты мне это говоришь? — вздохнула она, а голос был уставший.
— Потому что не могу без тебя. У меня нихера не получается. — Он замолчал на секунду. — Ты знаешь, я не могу красиво говорить. Я завязал со всем. Ты мне только знак дай — я приеду за тобой или денег вышлю, чтобы ты билет купила.
Глаза предательски заслезились.
Она не знала, что делать. Верить ему снова? Снова наступать на те же грабли?
Она молчала. Наверное, минуту.
— Правда завязал, — сказал он тише. — Там Пётр — человек серьёзный. Ему не нужны наркоманы.
— Ты несколько лет употребляешь. А тут так легко бросил?
— Ты уехала, Саш. Я лёг в больницу. Пообещал же. — Пауза. — Ну так что?
Она закрыла глаза. Представила его лицо. Кудри, которые вечно лезут на лоб. Шрам на скуле — после того самого боя, за который он купил ей телефон. Руки, которые умели бить так, что кости трещали, и гладить так, что она таяла.
— Я куплю завтра билеты, — сказала она.
— Ты потом звякни там. На какое число, во сколько — я встречу.
Саша ничего не ответила. Сбросила.
Через секунду телефон зазвонил снова. Тот же абонент.
— Ты че трубки бросаешь?
— Что ещё?
— Люблю я тебя хотел сказать.
— И я тебя.
— Спокойной ночи.
Теперь он сбросил первым.
— Спокойной, — прошептала девушка в темноту. Никуда. Опуская телефон.
Дура? Дура.
Она так же тихо прошла в комнату, легла на кровать.
И вот что делать сейчас?
Два месяца она старалась отгородиться от него. Запретила всем говорить о нём: что он делает, как живёт. Старалась не думать. Но когда садилась на корточки у грядки, начиная полоть траву, которая только-только проросла, — в мыслях он. Когда ела — в мыслях он. Когда мылась, когда ложилась спать — всегда.
Она всегда думала о нём.
И какой бы грубой, холодной, умеющей за себя постоять она ни была — он знал, что внутри она просто маленький ребёнок. Который любит веселиться, танцевать от радости, плакать от обиды. Унижаться, прощать, возвращаться.
За четыре с половиной года он выучил её наизусть.
— Кто там такой дебил, чтобы в четыре утра звонить? — прошептала сестра в темноту.
— Артём.
— И ты взяла трубку? Что он хотел?
— Позвал обратно.
— А ты?
— Завтра за билетом поеду.
— Какая же ты тупая, Саш. Просто дура.
— Ты когда полюбишь — поймёшь.
Саша никогда никому не рассказывала подробности своей личной жизни. Ни одну ссору она не пересказывала даже самой близкой подруге — Вере. Та знала только, что он употребляет, потому что видела, и знала пару ссор, после которых Саша приходила к ней в слезах. Сейчас сестра думала, что они расстались из-за какой-то ссоры.
Что бы она сказала, если б узнала поподробнее?
Лучше не знать. Никому.
Через день.
— Сашенька, ты мне хоть звони почаще, — бабушка сжимала её руку в своих тёплых, морщинистых ладонях.
— Хорошо, бабуль, — улыбалась девушка, обнимая старушку.
— Вот, тут пирожки с луком и яйцом. Покушай, ехать-то тебе долго.
— Спасибо, бабуль.
«—Пассажиры Ульяновск — Владимир, просим занять свои места согласно купленным билетам».
— Пока, — Саша чмокнула сестру в щёку.
Она заняла своё место в плацкарте и махала родственницам из окна. Улыбалась. Бабуля вытирала глаза платочком. Сестра стояла, обняв ее за плечи, и смотрела вслед с осуждением и любовью.
Снова она наступит на свои грабли.
Но что не делается — всё к лучшему. Ведь так?
Он встречал её на вокзале. С букетом ромашек.
Её любимых.
Серый майский день, перрон залит бледным светом, пахнет углём и уходящими поездами. Люди торопятся мимо, но она видит только его.
Он стоит в толпе — высокий, светлые кудри выбиваются из-под чёрной кепки, ветровка нараспашку. В руках — растрёпанные полевые ромашки, такие простые и такие нелепые среди вокзальной суеты.
Они увидели друг друга, когда находились в разных концах вокзала.
Апрель начал приближаться. Медленно. Будто боялся спугнуть.
А она стояла на месте, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки. Как будто её парализовало.
Пять шагов. Четыре. Три.
Она смотрела ему в глаза. Искала в них то самое — расширенные зрачки, дёрганность, чужую пустоту. Но нет. Глаза были чистыми. Уставшими, с красноватыми белками — но чистыми. Он смотрел на неё так, будто видел первый раз в жизни. И одновременно — будто наконец вернулся домой после долгой войны.
Два шага. Один.
Он остановился в шаге. Опустил ромашки — они болтались в его руке, как белые комья света.
— Сань, — выдохнул он. Тихо.
И тут её прорвало.
Она сама шагнула вперёд и обхватила его за шею. Сжала пальцами ветровку на его спине — вцепилась так, будто он был единственной опорой в этом дурацком мире. Уткнулась носом в его плечо, в запах табака и адеколона, который её отец привет в подарок Апрелю из-за границы.
Апрель обнял её в ответ. Крепко. Так крепко, что хрустнули позвонки. Спрятал лицо в её волосах, которые пахли яблочным шампунем.
Он поцеловал её. Прямо посреди вокзала, под объявления о прибытии поездов, под взглядами прохожих, которым нет ни до кого дела.
Вокзал шумел вокруг, но для них не существовало ничего — только этот момент, его руки на её талии и её пальцы, перебирающие край его ветровки.
Он протянул букет. Скромный, полевой, перевязанный простой бечёвкой. Саша взяла, прижала к груди, как самое дорогое в жизни.
— Поехали домой, — сказал он.
— Поехали, — кивнула она.
Он подхватил её чемодан, она взяла его под свободную руку, и они пошли к выходу — медленно, плечо к плечу, вросшие друг в друга за эти четыре года так, что уже не вырвать без крови.
Собаки лаяли где-то в другом городе.
А здесь, во Владимире, начиналась их новая глава.
Или очередной круг ада — она ещё не знала.
Но ромашки пахли детством, летом и чем-то бесконечно хорошим. И почему-то хотелось верить.