ЕГО НАЗЫВАЛИ ПРОКЛЯТЫМ

                                                 ***

   Я выросла в доме, где тишина ценилась выше смеха.

Здесь никогда не повышали голос — в этом не было нужды. Достаточно было одного взгляда, едва заметного движения бровей, чтобы я поняла: сделала что-то не так. Меня учили с детства — не жить, а соответствовать. Соответствовать имени семьи. Соответствовать ожиданиям. Соответствовать будущему, которое для меня выбрали задолго до того, как я научилась понимать слова.

Мой день начинался одинаково. Служанка открывала ширму, впуская утренний свет, и я уже знала, как должна сидеть, как должна дышать, как должна улыбаться. Даже в одиночестве меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают. Будто стены запоминали каждое движение — и потом доносили обо мне суду.

Я была послушной дочерью. Идеальной.

Мне говорили, что я красива. Но никогда — что я живая.

Отец гордился мной. Его гордость была сдержанной, холодной, как нефрит. Он редко прикасался ко мне, никогда не обнимал. Его любовь выражалась иначе — в том, что он знал, как будет лучше. Для меня. Для нашей семьи. Для страны.

В тот день он позвал меня к себе после обеда.

Я сразу поняла: это не обычный разговор. Слуги двигались тише, чем обычно. Мать не смотрела мне в глаза. Даже воздух в доме казался напряжённым, словно ждал удара.

Я вошла в покои отца и опустилась на колени, как меня учили. Пол был холодным. Я помню это слишком отчётливо.

— Встань, — сказал он.

Я повиновалась.

Он долго смотрел на меня. Не как на дочь. Как на результат. Как на решение.

— Тебя выбрали, — произнёс он наконец.

Сначала я не поняла. Слова прозвучали слишком просто, почти буднично. Выбрали — для чего? Хотя, где-то глубоко в подсознании, я догадывалась...

— Наследный принц ищет супругу, — продолжил отец. — И совет сошёлся во мнении, что ты подходишь лучше других.

Подходишь.

Не хочешь. Не готова. Не любишь.

Подходишь.

В этот момент внутри меня что-то тихо треснуло. Не сразу. Медленно, как лёд на реке весной. Я стояла и слушала, как он говорит о выгоде союза, о будущем, о чести, о том, какую ответственность я должна принять с благодарностью.

Я кивала. Я улыбалась. Я была всё той же идеальной дочерью. Но в голове у меня звучал только один вопрос: А где во всём этом — я?

Когда разговор закончился, отец сказал:

— Ты должна быть благодарна судьбе.

Я поклонилась. Поблагодарила. И вышла.

Только за дверью я позволила себе остановиться. Сердце билось слишком быстро, будто пыталось вырваться из груди. Мне казалось, что стены сдвигаются, коридор становится уже, а воздух — гуще.

   В тот вечер меня поздравляли.

Служанки шептались, глаза у них блестели — для них моя судьба казалась сказкой. Мать говорила о том, какие ткани будут достойны будущей принцессы. О том, как важно не опозорить род.

Я слушала и чувствовала, как внутри меня что-то исчезает. Не боль — нет. Пустота. Будто меня медленно стирали, заменяя кем-то другим.

   Ночью я сидела у окна.

Снаружи был сад, аккуратный, подстриженный, послушный. Таким же хотели сделать и меня. Луна освещала дорожки, и я вдруг поняла: за всю свою жизнь я ни разу не шла туда, куда хотела сама.

Я подумала о будущем. О лице принца, которого почти не знала. О дворце, полном глаз. О жизни, где каждый мой шаг будет принадлежать не мне. И тогда я впервые испугалась по-настоящему. Не смерти. Не позора. А того, что проживу чужую жизнь до конца.

Где-то за садом начинался лес. Я видела его тёмную линию, словно шрам на теле мира. Мне с детства говорили не смотреть туда. Не думать. Не спрашивать. Там жили страхи. Там жили проклятия.

Я смотрела — и чувствовала странное спокойствие.

Если мне всё равно не позволено выбирать, то, возможно, единственный выбор — исчезнуть.

В ту ночь я ещё не бежала. Но решение уже было принято...

                                                ***

   «Тебя выбрали» — слова отца безустанно крутились в моей тяжёлой голове. Они резали больнее острых ветвей, которые становились всё гуще и выше, поглощая меня в свой мрак с каждым новым шагом.

По сравнению с этим лесом, где каждый шорох казался предвестником смерти, я была лишь песчинкой, которую ветер несёт куда-то вперёд — и только ему ведомо, где она в итоге упадёт.

Я не оглядывалась. Мне казалось, стоит лишь единожды посмотреть назад — и я упаду без возможности подняться. И все мои попытки вырваться из клетки, в которой я жила всю свою жизнь, обратятся в пепел.

Но я всё равно падаю.

Силы покинули моё хрупкое тело быстрее, чем я ожидала. Ноги едва отрывались от неровной земли. Воздух резал горло, грудь жгло так, будто внутри разгоралось пламя. В какой-то момент я споткнулась о камень и, больно приземлившись на влажную листву, под которой захрустели то ли ветки, то ли мои собственные кости, покатилась вниз с небольшого утёса.

Я чувствовала каждую кочку. Каждый камень. Каждую, даже самую тонкую ветку, царапающую кожу.

Когда моя спина резко встретилась с деревом, путь оборвался.

Сначала — ничего. Ни мысли, ни страха. Лишь глухая тишина внутри. Затем пришёл холод. А за ним — отчётливая, пульсирующая боль от удара.

Я издала тихий стон, пытаясь подняться, но голова закружилась быстрее, чем я успела оторвать её от сырой земли.

Когда я приоткрыла тяжёлые веки, я не знала, жива ли ещё.

Я чувствовала, как чьё-то тепло окутывает моё обессиленное тело, приподнимая над холодной землёй. Чувствовала запах трав — терпкий, незнакомый — смешанный с дымом, будто где-то рядом тлел костёр.

И прежде чем снова погрузиться в густую, вязкую темноту, я увидела белое.

То, что касалось моих плеч, но не принадлежало мне. То, что казалось светлее самой луны в беззвёздную ночь.

Волосы. Словно к ним прикоснулась самая суровая зима.

Я подумала, что это тот, кого называют жнецом смерти. Он пришёл за мной — за жалкой девушкой, для которой смерть могла стать единственной свободой.

И, странно, я не испугалась. Я почувствовала облегчение...

                                                 ***

   Я очнулась не сразу.

Сначала было тепло — странное, неровное, будто меня укрыли чем-то, не предназначенным для этого. Потом запах. Не благовония, не ладан, не сладкие масла, к которым я привыкла. Запах сырого дерева, дыма и горьких трав. Он щекотал горло, но не был неприятным — скорее, чужим.

Я открыла глаза.

Надо мной был потолок из тёмных, грубо обработанных балок. Между ними застряли паутинки, и в них дрожал свет — не яркий, не уверенный. Где-то потрескивал огонь. Этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Я поняла, что лежу на полу.

Не на циновках из шёлка, не на мягких подушках, а на тонком настиле, укрытая плотной тканью. Она была шероховатой, пахла дымом и ветром. Я медленно пошевелилась, прислушиваясь к телу. Всё болело — но это была живая боль, честная.

Я была не одна.

Он сидел у очага.

Не обернулся сразу — словно знал, что я проснулась. Его силуэт был неподвижным, почти сливающимся с тенью. Я видела широкие плечи под тёмной одеждой, слишком простой, чтобы принадлежать кому-то из мира, который я знала. Его спина была прямой, но не напряжённой — так сидят люди, привыкшие быть настороже даже в одиночестве.

Хижина была маленькой.

Одна комната. Очаг. Полка с сушёными травами. Глиняная посуда, местами треснутая, но чистая. Никаких лишних вещей. Ничего, что говорило бы о прошлом. Ничего, что намекало бы на будущее.

Здесь жили только настоящим.

Свет проникал внутрь сквозь узкое окно — не для красоты, а чтобы отличать день от ночи. За ним виднелись горы. Близко. Слишком близко. Казалось, если протянуть руку, можно коснуться камня.

Я вдохнула глубже. И тогда он повернулся.

Я сразу поняла — это он.

Не по страху. Не по легендам. По тишине, которая за ним тянулась.

Его волосы были белыми. Не седыми, не выцветшими — именно белыми, словно их никогда не касался цвет. Они спадали неровно, будто он никогда не задумывался о том, как выглядит. Этот белый не делал его старым. Наоборот — подчёркивал странную, неуместную молодость его лица.

Он был красив.

Но не той красотой, которой любуются. А той, от которой хочется задержать дыхание.

Его лицо было резким, словно выточенным из камня. Скулы — чёткие. Губы — тонкие, сжатые. В нём не было мягкости, к которой меня приучили с детства. Ни одной лишней линии. Ни одного лишнего выражения.

Когда наши взгляды встретились, мне стало холодно.

Не от страха, который внушали слухи. От ощущения, будто он видит не моё лицо.

Его глаза были тёмными. Глубже ночи за окном. В них не было любопытства. Не было удивления. Только настороженность — и что-то ещё, чему я не сразу нашла название. Будто я стала для него проблемой, которую он не просил, но вынужден решить.

— Очнулась, — сказал он.

Голос был низким, спокойным. Без заботы. Без жестокости. Просто факт.

Я попыталась приподняться, но он сделал едва заметное движение рукой — не приказ, а предупреждение.

— Не спеши.

Я послушалась.

Он встал. Движения его были тихими, почти бесшумными, как у зверя, который знает, где ставить ногу. Он держался на расстоянии, словно между нами была невидимая черта, которую он не собирался пересекать.

— Где я? — спросила я.

Он посмотрел в сторону гор, потом снова на меня.

— Там, где тебе нельзя быть.

Я должна была испугаться. Должна была вспомнить все истории, все запреты, все шёпоты. Но вместо этого я вдруг почувствовала странное облегчение.

Эта хижина не давила. Этот взгляд не лгал. Этот человек не притворялся.

Я посмотрела на его белые волосы, на следы усталости под глазами, на руки — сильные, с зажившими порезами, чуждые дворцовому бездействию. И подумала: если это и есть проклятие — то оно выглядит куда честнее моей прежней жизни.