И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

Подмосковье. Ноябрь 1992 года.

Время в этом доме давно перестало измеряться часами. Оно измерялось короткими вспышками боли, прерывистым дыханием и тишиной, которая была страшнее любого крика. Ульяна не спала седьмые сутки. Седьмые сутки её мир был ограничен четырьмя стенами детской, запахом стерильных пелёнок, кислым привкусом материнского молока и бесконечным, выматывающим душу плачем.

Свинцовый рассвет едва пробивался сквозь плотные шторы, но Ульяна этого не видела. Её глаза, когда-то горевшие ярким изумрудным огнём, теперь были застланы мутной пеленой. Веки казались свинцовыми, а кожа - прозрачной, как папиросная бумага, сквозь которую просвечивали синеватые вены. В свои двадцать три она чувствовала себя древней старухой, чьи кости превратились в труху от вечной усталости.

Майя зашлась в очередном приступе крика. Этот звук - высокий, надрывный, переходящий в хрип - резал мозг Ульяны без ножа. У девочки резались зубы, и эта естественная физиологическая пытка превратила жизнь в доме в филиал ада. Температура Майи ползла вверх, перевалив за отметку 39. Малышка была багровой, её крошечное тельце горело, как раскалённый уголь, а лобик был влажным от липкого пота.

Марк, сидевший в своей кроватке в углу, не плакал. Он просто смотрел. Его огромные зелёные глаза, точная копия глаз Турбо, были полны недетской тревоги. Он чувствовал сестру каждой клеточкой своего тела - та самая невидимая пуповина двойняшек заставляла его бодрствовать вместе с ней. Он отказывался засыпать, пока Майе было плохо, и это молчаливое присутствие сына давило на Ульяну ещё сильнее.

- Ну же, маленькая... ну же, Майечка, - голос Ульяны сорвался на хриплый шёпот. Она уже пятый час не выпускала дочь из рук.

Саша была в офисе - в это смутное время дела «фирмы» не могли ждать, даже если дома всё рушилось. Ульяна осталась одна. И в этой изоляции она внезапно почувствовала себя той самой девчонкой, которая в 1989-м бежала из Казани. Лиса, железная леди Подмосковья, которая могла отдать приказ о ликвидации полковника МВД, сейчас исчезла. Осталась только напуганная женщина, которая не понимала, как спасти своего ребёнка.

От жуткого недосыпа мозг Ульяны начал давать сбои. Она смотрела на аптечку, стоявшую на комоде, но в её голове не рождалось ни одной связной мысли. Логика, которая всегда была её сильной стороной, отключилась. Она просто забыла, что существуют сиропы, таблетки, жаропонижающие свечи. Для неё мир сузился до одной точки - Майя кричит, Майе больно, и единственное, что даёт девочке передышку на двадцать минут, - это её собственная грудь.

Майя снова впилась в сосок, но это не было кормлением - это была отчаянная попытка найти опору в боли. Ульяна закусила губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Грудь была изгрызена, воспалена, каждое прикосновение отдавалось током в самый позвоночник. Боль была физической, острой, невыносимой.

- Где же ты, Валера... - простонала она, прижимаясь щекой к пылающей голове дочери. - Как бы ты сейчас меня подхватил. Как бы ты её взял на свои сильные руки... ты бы знал, что делать.

В её воображении Турбо всегда был рядом. Он забирал у неё плачущую Майю, давал Ульяне поспать хотя бы час, его кудряшки щекотали лоб малышки, и та успокаивалась. Но это были лишь призраки. Реальность была ледяной и жестокой.

Майя выгнулась дугой, её личико исказилось в гримасе муки. Глазки, покрасневшие от соли и недосыпа, были широко распахнуты. В них, сквозь слёзы, сверкала та самая «ульянина зелень», ставшая проклятием и благословением этого рода. Майя выла - не плакала, а именно выла, как маленький раненый зверёк.

Ульяна начала ходить по комнате. Шаг, другой, разворот. Тень на стене казалась чужой. У неё не осталось слёз, были только сухие всхлипы. Она качала дочь, но руки уже не слушались, мышцы сводило судорогой.

Ни одна мазь не помогала. Никакие примочки не сбивали этот жар. Ульяна чувствовала, как паника, холодная и липкая, затапливает её. В голове крутилась одна мысль: «Я плохая мать. Я не справляюсь. Я их погублю».

В какой-то момент ноги просто отказали. Ульяна не опустилась, она буквально рухнула на пол в центре комнаты, прямо на мягкий ковёр. Она прижала Майю к себе, спрятав лицо в её горячем плечике, и наконец-то зарыдала. Громко, навзрыд, отпуская всё то, что копила эти семь дней.

Это были слёзы бессилия. Слёзы двадцатитрёхлетней девчонки, которая хотела просто любви, а получила войну, кровь и это бесконечное одиночество в золотой клетке. Она сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону вместе с Майей, и этот дуэт боли - крик ребёнка и рыдания матери - заполнил комнату до потолка. Марк в кроватке тихонько захныкал, отзываясь на их общее горе.

Ульяна не понимала, что ей делать. Она не знала, как дожить до утра. Она просто сидела на полу, раздавленная материнством и памятью о мужчине, который, как она думала, никогда не узнает об этом аде в подмосковном лесу.

Шум снаружи начался внезапно, но для Ульяны он существовал в параллельной вселенной. Глухие хлопки пистолетов с глушителями, короткий вскрик охранника на первом этаже, звон разбитого стекла в гостиной - всё это тонуло в густом, липком киселе её психоза. Она находилась в той точке запредельного износа, где мозг, спасая психику, просто отключает внешние раздражители. Для неё сейчас не существовало ни банды «Гранит», ни Москвы, ни прошлого. Только горячее, бьющееся в лихорадке тельце Майи и этот бесконечный мокрый ковёр под коленями.

Она раскачивалась, как маятник, прижимая дочь к изгрызенной, болящей груди. Её рыжие волосы, когда-то аккуратно уложенные, теперь спутанным облаком закрывали лицо. Ульяна смотрела в одну точку - на ножку детской кроватки - и её губы, сухие и потрескавшиеся, едва заметно шевелились.

- День нелёгким был - и вот приходит ночь... - шелестел её голос, сорванный от слёз и крика.

Майя в её руках уже не выла. У девочки просто не осталось сил. Она тихо, надрывно скулила, прижимаясь к матери, и её маленькие пальчики судорожно сжимали ткань Ульяниного халата. Марк, сидевший в своей кроватке, зашёлся в рыданиях. Он, в отличие от сестры, всегда был «громким» - он уже умел складывать слова в требования, он понимал, что происходит что-то страшное.

- Мама, больно! Мама, Майя горит! Мама, открой глазки! - кричал Марк, цепляясь за перила кроватки. Его предложения, слишком чёткие для его возраста, резали тишину комнаты, но Ульяна его не слышала. Она была в трансе.

- Ветерок дневной, свернувшийся в клубок... - продолжала она, и в её глазах, пропитанных зеленью и кровью лопнувших сосудов, не было ни капли сознания. Это был чистый, дистиллированный бред.

В этот момент дверь в детскую вылетела от удара ноги.

Валера ворвался в комнату первым. Его пальто было распахнуто, в руке - зажатый «Стечкин», лицо - маска из ярости и надежды. За ним тенью скользнул Вахит, мгновенно взяв под прицел углы комнаты. Валера был готов к чему угодно: к засаде, к направленным на него стволам, к крикам охраны. Но он не был готов к этому.

Он замер на пороге, и ствол пистолета медленно опустился.

Посреди комнаты, на полу, сидела женщина. Она не была похожа на ту Лису, которую он видел в своих снах. Она не была похожа на лидера группировки, которая вырезала Куприянова. Перед ним была сломленная, раздавленная тень его Ульяны. Она сидела в окружении разбросанных пелёнок и пустых баночек из-под детского питания, и её голос - тот самый, который он мечтал услышать три года - пел колыбельную мертвеца.

- Уля?.. - выдохнул Валера. Звук его голоса, хриплый и надрывный, должен был взорвать эту тишину, но она даже не вздрогнула.

Вахит сзади него коротко вскрикнул и бросился к кроватке, где Марк, увидев чужого лысого дядю, на мгновение замолчал от испуга.

- Сашка где?! Уля, где Саша?! - Вахит тряс её за плечо, но Ульяна продолжала раскачиваться.

- Завтра день придёт - и солнечным лучом...

Валера оттолкнул Вахита. Он упал на колени перед ней, прямо в это месиво из её горя и его шока. Он схватил её за плечи, пытаясь заглянуть в глаза, но взгляд Ульяны скользил сквозь него, словно он был прозрачным.

- Уля, посмотри на меня! Это я! Это Валера! - он кричал ей в самое лицо, его руки дрожали. - Красивая, очнись! Я пришёл!

Он увидел Майю. Маленькая, пугающе горячая девочка в её руках выглядела как тряпичная кукла. Валера коснулся лба дочери и отдернул руку - кожа была раскалённой.

- Она горит, Вахит! Она же умирает у неё на руках! - Валера обернулся к другу, и в его глазах проступил ужас, которого не было даже в Казанке. - Она в психозе, она не соображает ничего!

Марк в кроватке снова закричал:

- Папа! Это папа! Мама, это папа приехал!

Валера замер. Слово «папа», произнесённое этим маленьким мальчиком с его собственными глазами, ударило его сильнее пули. Он посмотрел на Марка - крепкого, говорящего, живого - и снова на Майю, которая была в три раза меньше брата и молча угасала в руках безумной матери.

- Ульяна, отдай мне её. Отдай! - Валера начал силой разжимать её пальцы.

Ульяна внезапно вцепилась в дочь с невероятной, животной силой. Её психоз трансформировался в защитную реакцию. Она подняла на него глаза - те самые красные, безумные глаза - и зашипела, как кошка:

- Не трогай... Куприянов... не отдам... Валера обещал... он придёт и убьёт тебя...

- Уля, это я! Я и есть Валера! - он схватил её за лицо, заставляя смотреть на него. - Посмотри на шрамы! Посмотри на кудри! Это я, твой Турбо!

Но она не видела. Для неё он был очередным галлюциногенным кошмаром. Она начала петь громче, перекрывая его голос, срываясь на крик:

- БАЮ-БАЙ, СПОКОЙНОЙ НОЧИ! БАЮ-БАЙ!

Майя на её руках начала синеть. Жар и спазм перехватывали дыхание ребёнка. Валера понял: если он сейчас не заберёт дочь, Ульяна просто задушит её в своих объятиях, пытаясь «защитить».

- Вахит, держи её! - скомандовал Валера.

Вахит, чей мир тоже рушился (он до сих пор не видел Сашу), перехватил Ульяну со спины. Она начала извиваться, кусаться, выть. Это была не Лиса - это был раненый зверь, защищающий логово. Валера, стиснув зубы от боли в сердце, силой вырвал Майю из её рук.

Как только физический контакт с ребёнком разорвался, Ульяна замолчала. Она обмякла в руках Вахита, её голова откинулась назад, а взгляд уставился в потолок. Она не потеряла сознание - она просто окончательно «ушла» внутрь себя.

Валера прижал Майю к своей груди. Он чувствовал её невыносимый жар сквозь рубашку.

- Маленькая... Майя... папа здесь, - шептал он, и слёзы градом катились по его щекам, падая на личико дочери. - Вахит, где аптечка?! Ищи лекарства! Марк, иди сюда, сынок!

Марк перелез через перила кроватки и бросился к Валере, обхватывая его ногу.

- Папа, Майе больно! Майя не говорит! Помоги Майе!

Валера стоял посреди комнаты - в одной руке умирающая от жара дочь, за другую цепляется трёхлетний сын, а перед ним на полу - его любимая женщина в состоянии полного психического распада. Вахит лихорадочно рылся в шкафах, выбрасывая вещи, в поисках жаропонижающего, а на первом этаже особняка всё ещё остывали тела охраны.

- Я найду тебя, Саша... я всё исправлю... - бормотал Вахит, находя наконец заветный флакон.

Валера посмотрел на Ульяну. Она сидела на полу, раскачиваясь уже без ребёнка, и её губы беззвучно продолжали: «...песня затихает, дрема входит в дом...»

Он понял, что его возвращение - это не финал. Это начало новой войны. Войны за то, чтобы вернуть Ульяну из той тьмы, куда она ушла, чтобы спасти их детей.

Снаружи, у кованых ворот особняка, взвизгнули тормоза. Чёрная «БМВ» влетела во двор на такой скорости, что её занесло на мокром гравии. Дверь распахнулась ещё до того, как машина окончательно замерла. На асфальт ступила женщина, в которой трудно было узнать ту прежнюю Сашу-москвичку. На ней было длинное чёрное пальто, волосы были собраны в тугой, холодный узел, а в руках она сжимала кожаный портфель, который весил не меньше, чем автомат Калашникова.

Саша замерла, глядя на распластанное тело у входа. Её личный телохранитель, Глеб, лежал лицом вниз в луже, которая уже начинала схватываться ледком.

- Твою мать... - выдохнула она. Голос был хриплым, прокуренным. - Да вы чё, издеваетесь, суки?!

Она мгновенно отбросила портфель и привычным, отточенным до автоматизма движением выхватила из-за пояса «ПМ». Саша не стала звать на помощь. Она знала: если Глеб мёртв, значит, охраны больше нет. Внутри неё всё похолодело, но не от страха за себя, а от дикого, животного ужаса за Ульяну и детей. Она знала, в каком состоянии оставила подругу утром. Она знала, что Лиса сейчас - это просто выжженное поле.

Саша ворвалась в дом, перепрыгивая через ступени. В холле пахло порохом и смертью. Второй охранник лежал у лестницы.

- Сука, блядь, гондоны! - Саша орала во всю глотку, не заботясь о конспирации. - Если хоть волос с головы мелких упал, я вас на ремни порежу, твари!

Она взлетела на второй этаж, её тяжёлые ботинки грохотали по дорогому паркету. Дверь в детскую была распахнута настежь. Саша влетела в комнату, выставив пистолет вперёд, готовая всадить всю обойму в любого, кто встанет на пути. Но то, что она увидела, заставило её застыть, а палец на спусковом крючке - дрогнуть.

Посреди комнаты стоял огромный, широкоплечий мужчина с бритой головой и знакомыми до боли кудряшками, которые теперь были короткими, но всё такими же упрямыми. Он прижимал к себе Майю, обёрнутую в полотенце. У его ног, вцепившись в штанину, стоял Марк. А чуть дальше, у шкафа, на коленях стоял другой - лысый, со шрамами, лихорадочно встряхивающий флакон с лекарством.

Пистолет в руке Саши медленно опустился.

- Вахит?.. - голос её надломился, превратившись в тонкий, девчоночий вскрик. - Валера?.. Вы чё... вы чё, воскресли, черти ебучие?!

Вахит замер. Флакон застыл в его руке. Он медленно обернулся, и когда его взгляд встретился со взглядом Саши, в комнате словно выкачали весь воздух. Он смотрел на неё - повзрослевшую, жёсткую, с оружием в руках, с этим привычным матом на губах - и видел ту саму свою Пантеру.

- Саш... - выдохнул он. Лицо Вахита исказилось, шрамы на щеках покраснели. - Сашка, живая...

- Да живая я, живая, дебила ты кусок! - Саша сорвалась на крик, бросая пистолет на комод. - Вы зачем охрану мою положили, дегенераты казанские?! Я чуть инфаркт не словила, пока наверх бежала! Я думала, это за нами приехали!

Она подбежала к ним, её взгляд метался от Вахита к Валере, а затем упал на Ульяну. Та всё так же сидела на полу, раскачиваясь и глядя в никуда. Саша мгновенно переключилась с шока от встречи на деловой ритм - годы выживания научили её отодвигать эмоции.

- Уля в ауте? Давно? - она быстро подошла к Валере, бесцеремонно заглядывая в лицо Майе. - Температура сколько? Тридцать девять и пять было утром. Давай сюда лекарство, Вахит, не стой как истукан с глазами срущей кошки!

Она вырвала флакон из рук Вахита и ловко набрала сироп в мерную ложечку. Валера смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Эта Саша была другой. В ней больше не было той московской нежности, осталась только сталь и едкая, защитная грубость.

- Саш, мы думали, вы утонули, - хрипло произнёс Валера, крепче прижимая Майю. - Мы три года жили в аду.

Саша, вливая лекарство в рот Майи (которая даже не сопротивлялась, находясь в полуобмороке), зло зыркнула на него.

- В аду они жили... А мы где жили, Валер? В Диснейленде, блядь? - она вытерла губы ребёнка и обернулась к нему, её глаза блестели от непролитых слёз. - Мы три года по щелям ныкались! Она детей в подвалах рожала, пока этот пидор Куприянов нас за хвост держал! Мы ждали вас! Месяц ждали, два! А вы... Граниты, блядь, портовые. Думали, раз тачку не вытащили, значит всё, концы в воду?

- Мы не могли... - начал Вахит, делая шаг к ней.

- Не подходи! - Саша выставила руку, преграждая ему путь. - Не сейчас. У нас тут пиздец полный. Уля седьмые сутки не спит. У неё крыша течёт уже не по-детски. Майка - инвалид почти, не говорит ни слова, только орёт, когда зубы лезут. Марк... Марк, иди к тёте Саше.

Марк послушно перебежал к ней. Саша подхватила его на руки, прижимая к себе.

- Видишь, какие выросли? Без вас выросли. А теперь вы припёрлись, охрану перестреляли... Вы хоть понимаете, что мы тут на пороховой бочке?

Она посмотрела на Ульяну, которая внезапно замолчала и теперь просто сидела, прислонившись головой к кроватке.

- Уля... - Саша подошла к подруге, опускаясь рядом. - Лиса, слышишь? Отбой. Пацаны приехали. Наши пацаны. Слышишь? Турбо твой здесь. Живой, вонючий и злой, всё как ты любишь.

Ульяна медленно повернула голову. Её взгляд долго фокусировался на лице Саши.

- Саш... - прошептала она. - Майя... где Майя?

- У отца она, Уль. Посмотри, - Саша указала на Валеру.

Ульяна посмотрела на мужчину, стоявшего в центре комнаты. В её затуманенном мозгу шестерёнки начали вращаться с диким скрипом. Шрамы. Зелёные глаза. Эти упрямые кудри. Знакомый запах кожи и табака, который не смог перебить даже запах пороха.

- Валера?.. - Ульяна протянула к нему тонкую, дрожащую руку. - Это опять сон? Если это сон, я убью себя прямо сейчас, клянусь... я не выдержу ещё одного утра без тебя.

Валера рухнул перед ней на колени, всё ещё прижимая Майю к себе одной рукой. Второй он перехватил её ладонь, прижимая к своей щеке.

- Не сон, Красивая. Больше не сон. Я здесь. Я всё выжгу, но больше ты не останешься одна.

Саша, глядя на эту сцену, громко шмыгнула носом и выругалась.

- Ну всё, сопли развезли. Вахит, вали вниз, приберись там. Глеба жалко, хороший был пацан, хоть и тупой как валенок. Трупы уберите, чтобы дети не увидели, когда утро наступит. И... - она замолчала на секунду, глядя Вахиту прямо в глаза. - И найди в багажнике моей машины коньяк. Нам всем сейчас надо. Очень сильно надо, иначе мы все тут ёбнемся.

Вахит кивнул. Он не мог оторвать от неё взгляда. Он видел, что под этой маской «матерщинницы» и «железной леди» скрывается всё та же его Сашка, которая просто слишком долго защищала свою стаю в одиночку.

- Я всё сделаю, Саш. Всё уберу.

- Иди уже, «уборщик» казанский, - буркнула Саша, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в губах.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим сопением Майи, которой наконец-то стало легче, и всхлипами Ульяны, которая вцепилась в куртку Валеры так, словно это был её единственный спасательный круг в этом безумном, кровавом и наконец-то не одиноком мире.

_______

Простите за долгое отсутствие. Буду стараться выкладывать главы чаще